Она уже мертва

И даже наручные часы – предмет давних Белкиных вожделений. В такие моменты папа готов отдать ей свои – марки «Победа», с круглым циферблатом цвета топленого молока и маленьким хронометром в том месте, где обычно располагается цифра 6. Торжественная передача семейной реликвии до сих пор не состоялась лишь потому, что запястье у Белки очень тонкое, и «Победе» на нем никак не удержаться.

Придется подождать следующего приступа радости и счастья (именно эти чувства символизируют прикосновение к мочкам ушей) – глядишь, и запястье выправится.

– А ты? – вопрос обращен к Сереже, но смотрит Парвати на Белку. И это не самый добрый взгляд на свете, в нем легко прочитывается ревность, а еще – недоумение: с чего бы это лоцман с долгожданного ванильного корабля вдруг выделил ленинградскую зулейку? Отнесся к ней с симпатией? Это в корне неверно, все симпатии должны принадлежать Парвати. И Сережа должен принадлежать Парвати.

– Я как-нибудь устроюсь, ба.

– Как-нибудь? Что еще за новые новости?

– Все лучшее – гостям. Вот и вся новость.

– Ну уж нет! Самый дорогой гость – ты, сэрдэнько мое!

– Ты сама себе противоречишь. Только что сказала, что это – мой дом. Значит, я не гость, а хозяин. Разве нет?

Как ловко все повернул Сережа! Его логика безупречна. Настолько безупречна, что Парвати вынуждена сдаться:

– Шут с вами. Зулейка пусть остается там, где остается. А ты…

– А я поселюсь в Лёкиной мастерской.

– Еще чего! Там и одному не развернуться, а уж вдвоем…

– Тогда на сеновале, рядом с Саладином. Он еще жив?

– Живехонек! Но не дело это, рядом с лошадиной мордой куковать…

– Ты не поверишь, я только и мечтал, что о нашем сеновале…

– Что же мы стоим? – вдруг спохватывается Парвати. – Ты, наверное, голодный?

– С голоду не умираю, но от твоей стряпни бы не отказался.

– И почему было не дать телеграмму? – по второму кругу начинает сокрушаться бабка. – Уж я бы всего наготовила… Всего, что ты любишь.

С приездом Сережи Парвати заметно изменилась, хотя по-прежнему носит темные платья. И рук у нее поубавилось, но те, что остались, заняты Сережей. Мысли Парвати тоже заняты Сережей, они витают где-то на уровне ушей мерина Саладина, и выше – там, где над лошадиным стойлом, в ворохе пожухшего сена, расположился Повелитель кузнечиков.

С тех пор как он приехал, бабка ни разу не брала в руки лозину, и железная дисциплина, установленная ею, затрещала по швам. Но и анархии не случилось: младшие дети все так же отправляются спать после обеда, Шило и не думает сбегать в Турцию на надувном матрасе, как грозился. К вечерним отлучкам Асты все давно привыкли, и никто больше не гнобит старших за их нежелание обедать и ужинать вместе со всеми.

У старших могут быть свои дела.