Ожерелье из разбитых сердец

за красоту...

Я глотала слезы и выла, будто эти раздавленные камни были для меня дороже всего в жизни. Мне казалось, я чувствовала их боль, будто это мои кости только что безжалостно переламывали с хрустом. Да что там: я готова была действительно подставить под тяжелые сапоги свои руки и ноги, только бы в живых остались мои украшения... моя радость... мои друзья...

– Тоня! Что случилось?! Ты где?! – услышала я знакомый голос Мастоцкого. Он не мог видеть меня, сидящую на полу за креслом, но вой он, безусловно, слышал. У меня не было никакого желания отзываться, но и прекращать стенать я не хотела. Я собиралась это делать вечно. Выть и ласкать руками осколки самоцветов. О! Как же сладка была моя боль! Все, что должно наступить после того, как я встану с пола, отвратительно и безотрадно, а потому я не хотела вставать. Это он – тот особенный день: число 349, месяц Мц гдао! Привет тебе, гоголевский сумасшедший!

Я не хотела видеть Кирку, который все-таки явился не запылился раньше времени. Я не хотела ничего объяснять ему. Мне не нужно было его участие. Мне нужно было, чтобы время остановилось за минуту до прихода Мастоцкого. Но... кому интересно то, чего мне хотелось, чего не хотелось! В конце концов Кирилл обнаружил меня за креслом.

– Ну-ка поднимайся немедленно! – заявил он, потому что не знал, что я намеревалась остаться в этом месте навсегда.

Разумеется, я не повела даже ухом.

– Антонина! Вставай! – потребовал Мастоцкий с интонациями начальника отдела, но и это ему не помогло. Я все так же ныла, раскачиваясь над поруганными украшениями, как над обесчещенными знаменами.

– Да что же это такое... – в ужасе вскричал Кирка, всунул свои руки мне под мышки и попытался поднять с пола.

Ужас! Мои ноги не разгибались... Я болталась в пространстве в позе «алмаза», будто костяная статуэтка Будды... Мастоцкий перетащил мое бренное тело на диван, кое-как разогнул мне ноги, уложив их прямо на яркие шарфы и платки, в беспорядке сваленные на нем. Потом он обнял меня как-то всю сразу, прижал к себе и горячо зашептал в ухо:

– Тонечка... Тонечка... все же хорошо... ты жива и здорова... и это главное... А этих... твоих камней... я куплю... мы вместе купим... столько, что их некуда будет складывать... Придется покупать специальный шкаф... и мы купим...

Кирка непостижимым образом угадал единственное, что мне надо было говорить в тот момент. Он не спрашивал о том, что произошло, он не призывал меня звонить в милицию или повнимательней оглядеться вокруг, чтобы оценить истинные масштабы происшествия. Он говорил именно о том, о чем я в данный момент хотела скорбеть больше всего. И я оттаяла, мои члены отпустило это кошмарное окостенение. Я обняла Мастоцкого за шею и заплакала уже совсем по-другому: тихими, светлыми слезами.