Перстень Люцифера

Брюллов, стыдно сказать, был в действительности немцем Брюлло, который с разрешения царя изменил фамилию на Брюллов, вводя тем в заблуждение русских людей, считавших его единоплеменником, Айвазовский — армянином, Венецианов — греком, предок Рериха — шведским офицером, который сражался против русских в армии Карла XII. А Перов, и того чище, несмотря на свою фамилию, оказался внебрачным сыном немца Криденера. Что уж тут говорить о Левитане или Антокольском!..

Такой анализ генеалогических древ и кустарников Петров-Скорин напыщенно именовал «анатомией революции», ибо, кажется, был искренне убежден, что именно здесь кроется скрытая пружина всех происходящих событий.

— Иностранцы и инородцы — вот наша беда,— этими словами он неизменно заключал свои пространные пассажи, от которых Дмитрию Ивановичу всегда становилось грустно и тошно.

Почему Ваник не мог обзавестись друзьями, которые бы вызывали у его отца другие, более приятные чувства? Ведь от длительного общения с такими же, как Петров-Скорин, можно из монархиста превратиться в конституционного демократа, а то и в большевика. По крайней мере господин Луначарский, с которым Дмитрию Ивановичу последнее время приходилось общаться довольно часто, производил впечатление вполне воспитанного и отчасти даже светского русского человека. Нет, подобных вещей Луначарский себе не позволял. И ногти у него всегда были чистыми...

Неужто Ваник и сегодня пригласил к ним на обед Петрова-Скорина?

Опасения графа были не напрасны. Ваник действительно пригласил подполковника, в котором души не чаял. Но Петров-Скорин на этот раз не пускался в свою гнусную философию и большей частью молчал. Кажется, его несколько сковывало присутствие за столом обер-лейтенанта Штуббера и господина Ланге, которого Штуббер с разрешения Дмитрия Ивановича привел с собой.

Ланге, приехавший в Киев из Берлина, чтобы ознакомиться с собраниями киевского коллекционера Ханенко, был, по словам Штуббера, любимым учеником директора берлинского Кайзер-Фридрих Музеума Вильгельма Боде и, конечно же, давно мечтал познакомиться с графом Толстым, явившим пример святого подвижничества в захваченном большевиками Петрограде. Ведь вся Европа знает, что ценности мировой культуры в императорском Эрмитаже сохранены только благодаря его неусыпным заботам и поразительному мужеству.

Дмитрий Иванович, разумеется, понимал, что в словах Штуббера и Ланге имеются некоторые преувеличения его заслуг перед человечеством и мировой культурой. И все-таки слышать столь лестную оценку его деятельности на высоком посту директора Эрмитажа было, разумеется, очень приятно. Все мы люди, все человеки.

Сдержанный и немногословный, с вкрадчивыми манерами, Ланге не только фамилией, но и лицом походил на немца.