Последняя из дома Романовых

Здесь в 1810 году была похоронена дочь императрицы Елизаветы Петровны -Августа (Тараканова)...

К.Морозов Новоспасский монастырь в Москве

Итак, мы возвращаемся обратно, в 1775 год, когда все наши действующие лица живы. Еще живы. 1775 год, август. Петропавловская крепость. В камере Елизаветы князь Голицын закончил тот самый последний допрос

– Как нераскаявшаяся преступница, вы осуждаетесь на вечное заточение...

Через некоторое время он вышел из камеры. Коломенское, шесть двадцать утра. Императрица уже в своем кабинете. Окно распахнуто, в кресле, как всегда, расположилась английская левретка, смотрит в открытое окно и лает, завидев на реке движущуюся лодку. Екатерина работает.

«Как был приятен для меня конец этого года. У сына в марте должен был появиться первенец. Я ждала мальчика. Ибо тогда сразу упрочится положение династии. И мое положение. Хотя, не скрою, эта бестия в крепости... меня тревожила. Я понимала, что она должна умереть со дня на день. И тогда – тайна навсегда... А она все время требовала встречи. Мне надо было с кем-то посоветоваться. Но мой друг... соколик... сударушка... душа моя... (Так государыня именовала Григория Александровича Потемкина.) По случаю мира с турками я наградила соколика графским достоинством. Ближе его сейчас никого нет... Но посоветоваться с ним в этом деле нельзя. В последнее время он стал положительно несносен. Как когда-то у Григория (у Орлова)... у него появилась идея во что бы то ни стало жениться на мне. Этот безумец решил стать государем. И надо отдать ему должное: он умеет устраивать зрелища. Когда я была в Москве...»

– Навестить тебе надо, матушка, Троице-Сергиеву лавру, – говорит фаворит.

«Я люблю русскую церковь, люблю разное облачение священников и такое чистое, безорганное человеческое пение... И я с радостью вняла призыву соколика».

Она идет по двору Троице-Сергиевой лавры, когда неожиданно ее окружает толпа монахов.

– Покайся, государыня! Помни, что Иоанн Богослов сказал: «Беги тех, кто хочет совместить внебрачную и брачную жизнь. Ибо примешивают они к меду желчь и к вину грязь».

– Освяти жизнь таинством брака, государыня!

И расступаются монахи – Потемкин, огромный, страшный, в рясе, падает перед ней на колени.

– Во грехе не могу жить более! В монастырь уйду!

– Если хотите вонзить кинжал в сердце вашей подруги... Но такой план не делает чести ни уму вашему, ни сердцу.

Екатерина заплакала.

«Слезы могли быть единственным ответом на сию дикую сцену. Но я поняла, что придется что-то делать. Мне надобно было показать, что он отнюдь не всесилен. Было два выхода обуздать этого забавного безумца. Удалить его вообще – но он мне нужен, мне нужна эта беспощадная, страшная мужская воля. О, если б я была мужчиной!.. Оставалось второе – удалить его из опочивальни.