Север и Юг

К сожалению, полна предрассудков и крайне невежественна, но чего же еще ожидать от уроженки юга? Внезапно на ум пришло сравнение с Фанни, от которого та отнюдь не выиграла, и миссис Торнтон впервые обратилась к дочери с резкими словами, обидев бедняжку без видимой причины, а потом, словно себе в наказание, оставила любимое, внушающее гордость занятие и сосредоточилась на чтении «Комментариев к Библии».

И вот наконец раздались долгожданные шаги! Она услышала, как сын входит в холл, хотя в это время дочитывала предложение и могла бы механически повторить мысль слово в слово.

Обостренные чувства отмечали каждое движение: вот он остановился возле вешалки, вот помедлил возле двери. В чем же дело? Она готова к любому исходу.

И все же голова не поднялась от книги. Джон подошел к столу и остановился в ожидании, пока матушка дочитает и обратит на него внимание. И вот наконец это произошло.

— Итак, Джон? — с нарочитой досадой, что ее оторвали от увлекательнейшего занятия, спросила миссис Торнтон.

Он знал, что означает лаконичная фраза, и хотел было отделаться шуткой: переполненное горечью сердце смогло бы над собой посмеяться, — но мать все же заслуживала правды.

Джон зашел сзади, чтобы она не смогла увидеть выражение лица, склонился и, поцеловав, пробормотал:

— Никто меня не любит. Никому я не нужен, кроме тебя, мама.

Пытаясь сдержать слезы, он отошел к камину. Миссис Торнтон поднялась и медленно приблизилась к сыну — впервые в жизни у полной сил женщины едва ли не подкашивались ноги. Положив руки ему на плечи — благо рост позволял — и заглянув в лицо, пожилая дама произнесла:

— Материнская любовь послана Господом, а потому бесконечна, в то время как любовь девушки похожа на дым: меняется вместе с ветром.

Значит, она тебя отвергла, мой дорогой мальчик?

Миссис Торнтон улыбнулась, однако улыбка больше напоминала собачий оскал. Джон покачал головой.

— Я ей не подхожу, мама. Впрочем, чему тут удивляться…

Миссис Торнтон что-то процедила сквозь зубы. Слов было не разобрать, однако, судя по взгляду, явно какое-то проклятие, причем суровое. И все же сердце матери ликовало: Джон по-прежнему принадлежит только ей одной.

— Мама! — поспешно проговорил Торнтон.

 — Прошу, ни слова против нее. Избавь. Сердце мое живо. Я все еще ее люблю, и люблю еще больше, чем прежде.

— А я ненавижу, — дрожащим от ярости голосом прошипела миссис Торнтон. — Пыталась подавить ненависть, когда она стояла между тобой и мной, потому что верила — точнее, убеждала себя, — что она принесет тебе счастье: ради твоего счастья я готова на все, — а теперь ненавижу ее за твое горе. Да, Джон, бесполезно прятать разбитое сердце. Ты — мое дитя, и твоя печаль неотделима от моей печали.