Север и Юг

Дурные манеры не стали проявлением невежества, а возникли намеренно, как реакция на болезненное оскорбление. Едва выйдя на улицу, мистер Торнтон раскаялся, однако ни один тщательно обдуманный план, ни одна коварная уловка не смогли бы принести больше пользы, чем нарочитое невнимание и даже грубость. Маргарет думала о нем гораздо больше, чем прежде. В мыслях не присутствовало ни намека на то, что мы называем любовью, — лишь глубокое сожаление о нанесенной душевной травме и скромное, терпеливое стремление вернуться к былой противоречивой дружбе.

Да, еще недавно мистер Торнтон считался не только другом семьи, но и ее другом тоже. Поведение Маргарет отличалось очаровательной кротостью, как будто она пыталась добиться прощения за излишне резкую отповедь, вызванную переживаниями бурного дня.

Однако обида оказалась горькой и болезненной. Джон Торнтон не мог забыть высокомерного, безжалостного отказа, но в то же время гордился чувством справедливости, заставлявшим его проявлять внимание к родителям обидчицы, находил радость в силе духа, позволявшей встречаться с ней во время визитов к мистеру или миссис Хейл.

Глубоко оскорбленный, он полагал, что не хочет видеть ту, которая так жестоко его унизила, но ошибался: одно лишь молчаливое присутствие мисс Хейл доставляло острое, хотя и горькое, наслаждение. Сдержанный суровый мужчина, Торнтон не привык анализировать мотивы собственных поступков, а потому позволил себе роскошь заблуждения.

Глава 30. Возвращение

На следующее утро миссис Торнтон навестила миссис Хейл, которой стало намного хуже. За двенадцать часов лицо ее осунулось и приобрело серый оттенок, а черты заострились и провалились.

Это были те заметные и необратимые шаги в сторону смерти, которые так пугают близких. Миссис Торнтон, не видевшая страдалицу несколько недель, мгновенно смягчилась, хотя и пришла по настойчивой просьбе сына, заранее вооружившись предубеждением против семьи, воспитавшей самоуверенную гордячку. Сомневалась она как в реальности болезни миссис Хейл, так и в обоснованности приглашения, нарушившего привычный ход ее жизни. Сыну она ответила, что очень жалеет о знакомстве с семьей бывшего викария: нет на свете языков более бесполезных, чем латынь и греческий. Джон молча выслушал гневную тираду против античности, но как только матушка замолчала, немедленно вернулся к лаконичному, но решительному изложению своей просьбы посетить миссис Хейл в назначенное время — очевидно, наиболее удобное для больной. Миссис Торнтон крайне неохотно подчинилась желанию сына, осуждая его за своеволие и преувеличенное, наигранное благородство в упорном общении с семейством Хейл.