Сначала было весело

– Н-нинка, Великая Екатерина. – Голос подруги дрожит так сильно, что сомнений в том, что она на гране нервного срыва, – нет.

– Вот и познакомились.

Широкая улыбка старухи диссонирует с холодным блеском глаз. Это трудно выразить, но что-то во взгляде проглядывает нечеловеческое. Иное. Ощущение, что на тебя смотрят два кусочка льда. Вроде бы с холодным равнодушием. Вот только равнодушие это какое-то злое, даже жестокое. Словно у древнего идола, которому кусочки горного хрусталя заменяют глаза, из века в век взирающие на льющуюся у подножия жертвенную кровь.

– Если вы поймете, что теперь вы никто, – продолжая улыбаться, Великая Екатерина скользит взглядом с одного лица на другое, – и покорно примете свою судьбу, – мы подружимся.

Ясно?

– Да, Великая Екатерина.

Массивное тело возвращается в горизонтальное положение.

Носильщики проседают, но, справившись, довольно резво выполняют приказ.

Дождавшись, когда дверь за троицей закроется, карлик щелкает плетью и орет:

– Чего встали? Или думаете, что вас в покои тоже понесут?

Здоровяк надсмотрщик, пройдя немного по коридору, оборачивается к Господину Кнуту:

– Давай.

Не думаешь же, что новые жильцы привередничать будут? Вперед!

Поспешно шагаем к Петру Евгеньевичу. Следом топает карлик, почему-то хихикая.

Петли заскрипели, протестуя. Распахнув дверь во всю ширь, здоровяк делает приглашающий жест.

– Ты. – Рукоять плети болезненно ткнулась под ребра.

Ойкнув, заскакиваю в камеру.

С тем же противным скрежетом дверь закрывается. Звонко щелкает замок.

– Обживай, – роняет Петр Евгеньевич и направляется к следующей камере.

Узники следуют за ним.

Кого поселили в соседней камере, Федю или Нинку?

Бывший приятель, подталкиваемый в спину, проходит в обратном направлении.

Значит, рядом подруга.

Очередной скрип. Тоже совсем близко. Соседняя камера, только с другой стороны.

Опустившись на кровать, таращусь на видимый участок коридора. Обстановка камеры, а иначе и не назовешь этот каменный мешок за крепкой железной решеткой, интереса не вызывает. Кровать, стол, стул, тумбочка и отхожее ведро.

Где-то на задворках сознания вьются мысли, мозг пытается систематизировать информацию, найти ответы на вопросы, но большая часть меня пребывает в тупом, замершем в глыбу бесчувственного льда состоянии.

Если этот лед растает – я сойду с ума от страха перед неопределенным, но, несомненно, ужасным завтрашним днем. Хотя, кажется, я догадываюсь, какая участь нам уготована.

В таком состоянии время теряет привычный смысл, мгновения растягиваются в минуты, часы пролетают, как миг.

Лишь шорохи, скрипы, покашливание, доносящиеся из соседних камер, да шаги прогуливающегося из одного конца коридора в другой здоровяка надзирателя нарушают тишину.