Сжигая запреты

– Не то чтобы я сильно впечатлена… – протягиваю нарочито равнодушным тоном. – Но здесь довольно-таки прикольно.

Даня лишь качает головой и снова смеется. Я задерживаю взгляд на его профиле, когда он на крутом повороте сосредотачивает все свое внимание на дороге.

Мое тело наливается тяжестью и деревенеет. Низ живота опаляет резкая огневая вспышка. По коже разлетается дрожь.

Я смотрю на Шатохина и не верю… Не верю, что мы снова проводим время вместе. Не верю, что позволила ему довести себя до оргазма. Не верю, что почти наслаждаюсь его компанией.

Нет, голову я из-за него, безусловно, не теряю. Я не влюблена. Ничего не забыла. Никого не прощала. Не воспринимаю все, что Даня говорит, всерьез. По большей части я все его слова блокирую. Просто после всего того ужаса, который со мной произошел, я научилась жить моментами. Играть, так играть. Все равно я по всем показателям в плюсе. И я неуязвима. Никто и ничто не способны меня задеть. Я теперь сама по себе. Независимая и целостная. Правда, при мысли о ребенке еще случается, что внутри все тревожно сжимается. Но и к нему я еще привыкну.

Я справлюсь со всем. Не могу не справиться. Иначе как? Никак.

Шатохин сворачивает с основной дороги на одну из прилегающих второстепенных и вскоре, спустя каких-то пару сотен метров виноградников, мы проезжаем через высокую мурованную арку в мощеный двор.

– Ух ты, – выдаю я, когда Даня глушит мотор. Озираясь по сторонам, оцениваю и внушительную территорию, и огромный трехэтажный дом. – И кому это шикарное поместье принадлежит?

Даня отвечает не сразу. Первоначально, словно испытывая некую неловкость, поджимает губы, отводит взгляд и резковато поправляет пиджак. Двигаясь ко мне, все еще смотрит в сторону сияющего в свете звезд моря. Подставляет локоть и, лишь когда я цепляюсь за него ладонью, увлекая меня в пронизывающий дом темный тоннель, тихо проговаривает:

– Если формально, то мне. А если по совести, то Ингрид – матери моего отца.

– Она здесь жила до того, как вы лет семь назад ее забрали?

– Да, – подтверждает Даня тем же тихим ровным голосом. Я стараюсь не думать о мрачной тьме, что нас окружает, только поэтому, пока идем сквозь тоннель, не моргая, смотрю на него. – Дед рано умер. Ей и тридцати не было, когда овдовела. Позже отец сразу после школы возжелал свободы и бабла. Она ему доступ ко второму ограничила, потому что идиота в нем вылечить пыталась. Так он, как дебилоид-трубадур, впроголодь по стране таскался, пока не нашел в Одессе такую же полоумную, только с доступом к семейным финансам. Бабуля второй фак уже им обоим выкатила. Разладилось совсем все. Так тут всю жизнь одна и прожила.

Незаметно перевожу дыхание, когда мы, наконец, выходим из темноты на свет заднего двора. С него море уже со всех сторон видно.