Сжигая запреты

Меня, казалось бы, подобными видами не удивить, а все равно смотрю, и дух от этой величественной природной красоты захватывает.

– Да, – выдыхает Даня еще тише. – Не хотела, конечно. Сколько могла, сопротивлялась. А потом… Как-то смирилась, что ли... Эти… Предки, короче… – непривычно отрывисто звучит. Тяжело при этом, глухо. – Оформили опекунство и дорвались, наконец, до той части имущества, что бабуля не успела на мое имя перебросить. Я после восемнадцати хотел ее забрать… Ну… В общем, у нас дома не самый лучший вайб… Но, для лишения отца прав опекуна, пришлось бы все это предать огласке… Нужны веские основания, сама понимаешь… А я, честно признаться, не представляю, как это скажется в будущем… На всех нас… Вроде как нормально ей пока и так... Уход хороший получает… Я стараюсь часто заглядывать… В общем, так.

Не могу скрыть изумления, когда Даня перехватывает мой взгляд. Ни разу до этого вечера он не был со мной таким серьезным, таким зрелым, таким открытым… Осознаю ведь, что поделился самым сокровенным. А почему, сейчас понять не могу.

Я теряюсь сильнее, чем в те моменты, когда мне приходится обороняться от сексуальных подкатов Шатохина. И я… Я просто отвергаю эту информацию. Снижаю всю ее важность неуместной улыбочкой.

Даня резко отворачивается, а мне вдруг от самой себя так гадко становится, что даже разрыдаться охота. Но я, естественно, держусь. Вгрызаюсь во внутреннюю часть губы зубами и жду, когда дурацкий приступ отпустит.

А потом… Я вскидываю взгляд и задыхаюсь-таки от восторга.

В самом дальнем конце двора, на полукруглом выступе над морем горит яркими желтыми огоньками изысканная кованая беседка. Не сдержав рваного вздоха, резко сжимаю Данино предплечье. Изо всех сил себя торможу и все же обращаю взгляд на его лицо. Он встречает напряженно, будто бы с тем же волнением, которое кипит сейчас во мне.

– Все для Красавицы, – выдает приглушенно.

И… Проводит меня по лепесткам белых роз внутрь беседки.

Шумный вздох снова мне принадлежит. Взгляд замыливают слезы, но увидеть накрытый с соблюдением всей романтической чепухи столик не удается.

«Пиздец…» – проносится в моей голове раненый, абсолютно не принцессачий стон.

А Шатохин еще и музыку включает. До бесячего зашкварную. До дрожи пронзительную. До душевной истерики идеальную.

«Ты меня любишь… Ты… Ты… Ты… Ты у меня одна…» – словно огромные колючки входят мне в грудь жалкие строчки.

Сердце скрежещет, трещит и жутко хрустит, разрывая в очередной раз свои самые хрупкие ткани. Тело охватывает дрожь, я ее даже не пытаюсь скрыть. Часто вбирая через приоткрытые губы кислород, быстро прижимаю то к одному, то ко второму глазу указательный палец. На ходу слезы ловлю, упорно делая вид, что все это не в счет.