Сжигая запреты

Ее – пока принимает.

Вижу, как ее расстраивает мое признание. Буквально размазывает.

– Мне плевать, Дань! Я сама со всем справлюсь. Без тебя.

У меня есть некоторое понимание, что такое здоровые отношения. Знаю, что так, как у нас происходит, быть не должно.

Но как это остановить и исправить, если она постоянно убегает?

Может, у меня и раздутое эго, которое временами перекрывает мне дыхалку, не позволяя сказать что-то важное, но когда Маринка уходит, никакая гордость не заставит меня стоять на месте. Она ни хрена не ориентируется на местности. Не хватало, чтобы заблудилась и таскалась по острову всю ночь.

Едва мы оказываемся в хижине, Чарушина подхватывает мой неразобранный чемодан, выкатывает его за порог и красноречиво указывает мне дорогу на хрен.

– Гонишь, Марин? – не скрываю удивления. И новой вспышки ярости тоже: – Приди в себя уже!

– Пошел вон, сказала!

– И куда мне, блядь, по-твоему, идти?! Мы на необитаемом острове! Здесь только один дом!

– И что? – отражает Маринка, не дрогнув. Скрещивая руки на груди, лишь безразлично пожимает плечами. – На пляже есть отличное спальное место.

Промораживаю ее взглядом, мол: «Ты че, совсем долбанулась?».

Вслух ничего такого не озвучиваю, потому что… Ну ее на хрен!

– Я не буду там спать.

– Хочешь, чтобы там спала я?

Твою мать… Что за суки эти бабы?

Стискиваю челюсти настолько, что зубы скрипят. Яростно цежу ноздрями воздух.

Вдох-выдох. Ни хрена не работает.

– Лады, Марин. Твоя взяла, – выталкиваю якобы спокойно, голос аж трещит. – Я уйду. А завтра уеду. Останешься на острове одна?

– Останусь! Не прерывать же мне из-за какого-то мудачилы отдых!

– Что ж, блядь… Твое право!

Закрывая дверь, подхватываю гребаный чемодан и начинаю идти, рассчитывая, что и пяти шагов сделать не успею, как Чарушина выбежит с мольбами.

В какой-то ебучей прострации добредаю до пляжа и преодолеваю всю длину пирса. Бросая у кровати чемодан, все еще не верю, что придется здесь ночевать. Я никогда не слышал, чтобы Лизка выгоняла Чару из дома… Или Варя Бойку… Или мама Таня батю Чаруша… Факт того, что это произошло со мной и Маринкой, настолько бьет по мозгам, что я, собственно, забываю о причине нашей ссоры.

Только сиганув в океан, возвращаю сознанию трезвость. Оживает, к сожалению, все.

Не только та часть моей души, которой больно, но и та, которая давится страхом и заходится в ужасе.

А еще позже… Когда я лежу в одиночку на той кровати, на которой собирался всю ночь от души трахать Маринку, и заторможенно рассматриваю вместо этого звезды, за грудиной всплывает какой-то необоснованный и абсолютно неконтролируемый восторг. Его составляющие я расшифровывать не осмеливаюсь.

Но засыпая, пропускаю несколько отравляющих душу мыслей.

Я единственный. Маринка полностью моя. Даже внутри нее я.