Ты у меня одна (СИ)

У Шаурина обязательно должен быть лимон. Или лайм.

— Яволь, весна покажет, — улыбнулся Гера какой-то по-дурацки радостной улыбкой и подал ей стопку мексиканской водки.

Она оставила ее в сторону, сначала порезала лимон. А потом они выпили. Непонятно, правда, за что. Но ей нужно обязательно выпить.

Слава Богу, Гергердт ушел быстро, не стал задерживаться. Спасибо ему. Напряжение и так зашкаливало, сидеть и делать вид, что все в порядке, никаких сил не было. Пока Шаурин провожал друга, Алёна убрала несколько тарелок в раковину.

— Чего пришла? — спросил он, после того как вернулся на кухню.

Отчего-то стало противно на душе. Да, противно, потому что пришла сама и сказать что-то должна сама. А слов не находилось. Вернее, не находилось смелости, чтобы сказать их. А Ваня, как видно, совсем не собирался ей в этом помогать.

— Придумала, что сказать? — снова спросил он.

— Ой, Шаурин, как я тебя ненавижу, — проговорила Лейба и скривилась.

— О, да, Доктор, я прям как тебя сегодня увидел, так и подумал: все, она меня точно ненавидит. — Он снова налил себе текилы. Отвратительно самодовольно улыбнулся и поднял рюмку: — Поехали.

Он сказал и будто нажал на спусковой крючок. Алёна схватила со стола бутылку и со всей силы запустила ее прямиком в шкаф. Не метилась, просто размахнулась и кинула со злости. Попала куда попала. Разлетелись вдребезги стеклянные дверцы, с полок посыпался хрусталь. В воздухе резко запахло спиртным.

— Да *б вашу мать, она же была почти полная, — посетовал Шаурин и достал еще одну бутылку. Наполнил две рюмки и взглядом подозвал Алёну к столу. Она подошла, потерла нос, для ровного счета смахнула на пол стопку Геры и пару тарелок. Посуда со звоном разлетелась на мелкие осколки. Тогда Лейба взяла свою рюмку и выпила. Подавилась и заплакала. Так, как никогда еще при Шаурине не плакала. Громко, с чувством. Он схватил ее за запястье и притянул к себе. Она обняла его за плечи и беззащитно прижалась к его крепкому сильному телу.

— Понимаю, — погладил ее по спине, — трудно сдаваться, да? Конечно, ты меня ненавидишь. Трудно приходить самой, а не потому что на тебя надавили. Потому что как будто заставили. Понимаю…

Она заплакала еще сильнее, словно подтверждая его слова.

Так и есть. Обратного пути теперь не будет. Он и не нужен.

— Я хочу сказать, — начала она, шмыгнув носом, — что-то очень важное. У меня плохо со словами, потому надо сказать сейчас. Не перебивай! А то я еще пять лет буду собираться. — Дрожаще вздохнула. — Я любила тебя, Ванечка, когда уходила, когда требовала личное пространство. Когда пыталась держать тебя на расстоянии, тоже любила. А сейчас я пришла к тебе сама. Вот и реву как дура. Оплакиваю свою свободу. Потому что теперь даже если ты отпустишь, я не освобожусь от тебя никогда. Свобода – это одиночество.