Аромат смерти

Они купили последнюю порцию бараньей лапши у торговца, который готовился свернуться.

Она улыбнулась и оттолкнула смеющееся лицо мужа.

– Это не тебе! Все им! – сказала она, погладив выступающий живот.

Он улыбнулся и застегнул на ней ремешок шлема, и уже собирался сесть на мотоцикл, когда машина рядом, потеряв управление, врезалась в них.

Свет фар, резкий звук гудка, скрежет тормозов, крики, удар. Стоны, скорая помощь, мигалка, синяя с красным. Повсюду была разбрызгана баранья лапша.

Водитель плотно поужинал уткой в имбирном соусе и тайваньским пивом с друзьями – и перепутал педали газа и тормоза. Перепуганный юноша не старше двадцати лет получил лишь мелкие травмы. Он сам вылез из машины; заплетающимся языком дал показания. Он наехал прямо на ее мужа, который прожил еще два дня. Она некоторое время лежала в коме. Ей спасли жизнь, но она стала инвалидом, а вскоре после этого еще и матерью.

Любовь и ненависть тесно сплелись между собой у нее в душе. Она назвала их Шаокай и Шаочэн, а сами они выбрали для себя имена Айвэн и Айзек.

Она не могла позволить себе такую роскошь, как скорбь. У нее на руках оказалось двое младенцев.

Ей пришлось учиться множеству новых вещей. Сцеживать молоко, укачивать, вытирать носы, купать, менять подгузники, просыпаться каждые несколько часов. Пользоваться инвалидным креслом, контролировать свой мочевой пузырь, вставлять катетер. Она обратилась к Гомеру, Климту, Роланду Барту и Фриде Кало в попытке понять, как справляться с болью от смерти и перерождения.

Менструации возобновились раньше, чем она ожидала. Глядя на красный цветок на простыне, на его волшебные лепестки, расползающиеся по ткани, она беззвучно заплакала. Красная липкая масса в центре была похожа на косточку фрукта. Это была часть ее тела, которую вырвали из нее, как два кусочка мяса, извлеченные доктором из ее чрева. Он перерезал пуповины и передал детей ей. Но, только пощупав липкую простыню, она осознала, что ее разрезали пополам. Увидела гигантскую рану и кровь, струящуюся из бездны, которая принадлежала ей одной.

У нее по-прежнему были ее руки, ловкие и умелые, и деньги от страховки, на которые она сняла скромное помещение под студию. Там она обучала живописи, а еще делала маникюры и педикюры. Всегда улыбалась, болтала, развлекала клиентов. Люди любили ее. Но на улицу она выходила редко. Ее пугал свет фар, страх быстро превращался в панику. Приходилось останавливать инвалидное кресло посреди пешеходного перехода, потому что она едва дышала. Мотоциклы проносились мимо, машины гудели, но воздух отказывался проникать в легкие, а все тело коченело.

Она звала по именам мужа и сыновей. Никто не отвечал.