Были 90-х. Том 1. Как мы выживали

 — Катя соединяет указательный и большой пальцы, получается круг с огромным радиусом.

— Ага, конечно, прям вот с настоящими изумрудами! Это просто стекло, — ухмыляюсь я.

— Ничего ты не понимаешь — это фамильная драгоценность! И когда я вырасту, мама подарит их мне! Ты просто завидуешь — твоей-то маме тебе нечего подарить. — И, глядя в потолок, она ехидно добавляет: — Разве что шмотки, перешитые из старья!

Она знает? Почему? Откуда? Как бы то ни было, такого оскорбления я не могу снести. Хочется схватить ее за волосы, исцарапать лицо, задушить. Но я должна сохранять достоинство. Мне есть чем ей ответить. Поднявшись на цыпочки, я всматриваюсь в глубь полки, где хранится мамино сокровище. Флакон с золотистыми духами манит трепетной недоступностью, подзадоривает драгоценным блеском. Я протягиваю руку, и чудо свершается: моя ладонь ощущает стеклянную тяжесть заветного пузырька.

— Это очень дорогие духи, — говорю я тихо, с придыханием. — Мама душится ими только по праздникам.

— Французские духи? Настоящие? Ух ты, дай понюхать! — Я не успеваю даже ойкнуть: Катя выхватывает у меня флакон.

Ловко открутив колпачок, она бесцеремонно выливает духи себе на запястье: не скромную, робкую каплю, как это делает мама — целый ручей. Я столбенею, в глазах щиплет от слез. Поступить так с нашим сокровищем — это преступление, страшный грех, святотатство.

— Дура! — Ярость бурлит в крови, обида ударяет в голову: не помня себя, я со всей силы толкаю Катю.

Она вскрикивает, спотыкается и плашмя падает на спину. Но еще раньше, словно стремясь предупредить это падение, флакон выскальзывает из ее рук… Катя ревет, массирует ушибленное плечо. Но мне нет до нее дела. Ведь произошло ужасное: расколотый пополам, флакон лежит на полу, и из него, капля за каплей, уходит жизнь. Я вдыхаю пьянящий запах драгоценных духов и не решаюсь пошевелиться. Так и стою, смотря на осколки нашей с Катей дружбы и маминой мечты.

…О том, что случилось, мама догадывается сразу, едва переступив порог дома. Квартира благоухает, а я виновато прячу глаза. Мама бледнеет. Сумки падают вниз. Она сползает по стенке, закрывает лицо руками. Мамочка, я не специально, я не хотела, я…

Я никогда не видела, чтобы мама так плакала. Когда ушел папа, она держала слезы где-то внутри: она была слишком гордой, чтобы признаться в том, как ей больно. А сейчас прорвалось, лопнуло, разбилось. Папино предательство, развал страны, одиночество. И она — так похожая на свои любимые духи — тонкая и хрупкая, совсем не приспособленная к новой жизни.