Чистая книга: незаконченный роман

После ожесточения Огнейки из-за тяжелой жизни с Ефтей Гуня навещал ее.

Единственный светлый лучик в этой грязной жизни – Гуня.

Придет, встанет у порога как свечечка и смотрит на тебя своими светлыми, безгрешными глазами.

Приход Гуни согревал душу, но и вызывал тяжкие приступы раскаяния, ненависти к себе. И однажды Огнея сказала:

– Не приходи больше.

Гунечка посмотрел на нее и тихо сказал:

А чем кончил Гунечка?

Началась революция. И всем сердцем прилепился к революции. На земле царство Божие установить! Бог – любовь. Справедливость. Братство.

Не было человека, которому бы так были близки идеалы революции: свобода, равенство, братство.

Гунечка записался добровольцем. 18 лет. Убит в первом же бою.

Привезли в Копани. Маленький, смерзшийся, с недоуменно, вопрошающе поднятыми бровями. Что это такое? Как могло это случиться? Почему убили? Меня, такого верующего.

Смерть Гунечки потрясла Копани. Сколько умирало, как ни привыкли, а тут ужаснулись.

В центр – Огнейку. Я ее хорошо знаю, и она дает возможность показать самые разные стороны деревенского бытия…

Очень живая, бесхитростная. Большие серые, вечно смеющиеся глаза. Большой, постоянно улыбающийся рот. Огнейка пугала мать. Не по-деревенски резкая, веселая. Золотое, простодушное сердце. Но что будет дальше?…

И это – живая жизнь – влечет к ней. И домашних, и чужих, в том числе парней.

У нее и повадки не девичьи. Лазает по углам, простодушно подходит к людям. Доверчивый, бесхитростный взгляд…

Идет по улице, у людей какое-то горе, а ее распирает радость. И она это чувствовала, как горели у нее глаза, и она опускала голову, гасила их блеск, а потом и губу прикусила – никак не удавалось совладать с бушевавшей в ней жизнью, а надо было выказать сочувствие к людям, надо было, чтобы на лице была скорбь, горе, кладбищенская тоска… А кроме того, девушка: не подобало девушке быть такой радостной – нескромно…

Махонька с Огнейкой идут в монастырь.

Огнейку разбудила Махонька:

– Выбежи-ко, матушка, на двор: там громы гремят.

Огнейка выбежала: в монастыре звонят. За 20–25 верст слышно. Махонька пошла в монастырь к обедне: за ней увязалась Огнейка.

До наволока шли одни, в темноте. По узкой, плохо проторенной дороге: немного было богомольцев с верхнего конца. Зато когда вышли на монастырку, там дорога – улица. Ровная. Монахи блюли. И богомольцев – поток. Отовсюду, со всей Ельчи. Да из города наверняка были. Все шли пешком. К Богу пешком ходят, все: и богатые, и бедные. Все равны.

Но на реке их обогнали пошевни с колокольцами. Махонька заплевалась:

– Срамники… До чего дошло. К Богу уже на лошадях.

Монастырь (все сливался со снегом) начал выявляться, когда уже были на середке Ельчи. Колокола. Люд разношерстный.

Огнейка не знала, на что и глядеть. Все интересно. И люди. И водопровод.