Чужой среди своих 2 (СИ)

Собственно, как в моём случае…

Школьников в коридоре почти не видно, лишь раз или два мелькнули вдали какие-то фигуры и снова — педагоги, товарищи из Райкома и ГОРОНО, какие-то непонятные, выцветшие старики и тётки — невнятные представители невнятной общественности, как я понимаю. Общественность уже накачана нужной повесткой, залита по самые брови гневом и презрением, и готовится подавать реплики с места, негодовать и бичевать.

— Явились… — сдавленно шипит старик в коричневом костюме с дурно повязанным, безвкусным красным галстуком, со скудными орденскими планками на груди, и с тем блеском в глазах, с которым во время очередной даты восходят на школьную трибуну люди, самолично таскавшие брёвнышко с Владимиром Ильичом. Некстати вспоминается, что это самоё бревно, судя по оставленным воспоминаниям, таскало человек восемьдесят.

— Проходите, — сухо предлагает завуч, подбородком указывая на сцену актового зала.

В центре — стулья, а по бокам, теснясь, чуть наискосок — столы, составленные из парт и накрытые кумачом из Ленинской Комнаты. Слева — товарищи из Райкома, справа — представители ГОРОНО и школы, мрачные и торжественные, как на похоронах.

ЧП! Ах, как всё это не ко времени… Советский народ, как один человек, клеймит и осуждает…

… а тут я, или вернее — мы.

Родителей рассадили по бокам актового зала, на колченогих венских стульях, вытащенных чёрт те откуда, и не иначе, как специально такую мебель отбирали, чтобы люди, и без того нервничающие и переживающие о судьбе чад, думали ещё и о том, что стул может сломаться прямо под ними.

В зале, на откидных креслах уже сидят зрители и да, это — именно зрители, а это — срежессированный спектакль, что в общем-то и не скрывается. В СССР такие вещи не пускают на самотёк.

Среди зрителей — общественность, педагоги, ответственные товарищи мелкого уровня, и школьный актив. Павел, комсомольская бульдожка, сидящая с торжествующим видом, несколько знакомых физиономий и ещё какие-то парни и девушки, по виду, да и по одежде, вида вполне школьного, но решительно мне незнакомые!

' — Ах да… — вяло толкается мысль в стенки черепа, — открытое комсомольское собрание, точно!'

Кивнув родителям, прохожу на сцену, усаживаясь на скрипнувший стул, глядя в зал и не видя в нём людей.

' — Скотный двор', — шепчу одними губами и криво усмехаюсь, странным образом успокаиваясь. Это не здоровое и безмятежное спокойствие, а спокойствие, натянутое, как струна, способное лопнуть в один момент, разбившись с хрустальным звоном о бетон советской действительности.

Справ от меня кто-то из ребят дёргается и ёрзает на стуле. Не сразу понимаю, что мальчишка беззвучно рыдает.