Contra spem spero

Старый Ястреб, небось, когда Готвальд в Праге начал раздавать оружие на заводах, а потом вывел на Старомесскую миллион народу — мигом засобирался в эмиграцию, знал, поди, чем эта музыка закончится. В войну, небось, сливовицу немецкому интендантству отгружал, а в мае сорок пятого состроил из себя пострадавшего от оккупации…. Знаем мы этих пострадавших. Сколько наших танкистов сгорело от чешских «хетцеров» — не пересчитать…. Деду в войну было лет десять, должен помнить.

— А бехем валки, завод работал?

Ого! А по ходу, задел я его…. Ишь, как глазами засверкал!

Ничего не ответив, старый привратник встал из-за своего стола, подошёл к шкафу, стоящему в проёме у окна, открыл его, порылся минуты две — а затем, вернувшись к своему посту, торжественно-сурово положил на стол старый чёрно-белый альбом, судя по всему — выпуска семидесятых годов.

— Ано. Мой отец — был один с двенадцати.

Вот чёрт! Зря я так с этим дедом…

— Проминьте! А ходне додаван отравни алкоголем? — Два месяца хлопцы лили отраву в баки. Это ж тонны и тонны яда!

— Мнохо. Немцы говорили — несколко тисяч полегло. — И уже чуть мягче: — Не надо думат, что все чехи на немци работали. Много — против. Но Бенеш нас запродал немцам. Что нам было делать? У нас не было откуда помочь…. — глянув за спину Одиссея, старик уже совсем другим голосом бросил: — Возидло пана Симовича!

Одиссей обернулся. У входа припарковалась «Шкода Октавия», из которой неторопливо, по-хозяйски, выбрался молодой мужчина лет тридцати пяти, одетый хоть и неброско, но достаточно элегантно; в отличии от большинства местных жителей, таскающих бесформенные куртки с капюшонами, широкие штаны и грубые зимние ботинки, хозяин прибывшей «шкоды» экипирован был в тёмно-синее пальто американского кроя (в таких обычно в штатовских фильмах щеголяют хорошо оплачиваемые адвокаты), тёмно-серые брюки с идеальными стрелочками (Одиссей вспомнил свою службу, когда перед заступлением в наряд стрелка на галифе должна была производить впечатление бритвы) и щёгольские туфли итальянского фасона. Для этих Виловиц этот парень что-то слишком вызывающе одет…

Щёголь вошёл в здание, огляделся, бросил сторожу:

— Добрий дэн, пане Иржи! — и, с изрядной долей настороженности, обратился к Одиссею: — Цо моху делат?

Одиссей развернулся лицом к пану совладельцу, посмотрел в его глаза — глаза никогда не врут! — и проговорил, тщательно артикулируя каждое слово:

— Можете. И очень многое!

ЕСТЬ! Этот лже-серб не просто его понял — он ОСОЗНАЛ мои слова! Русский, это вне всяких сомнений…. Симович из него — как из меня Дедич, оба мы псевдо-югославы — насквозь фальшивые.

Лже-Симович, явно через силу — невооруженным глазом видно, как ему не нравится этот сомнительный русский на его винокурне — спросил:

— Ано.