Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

Англичане, как известно всякому французу, представляют собой образец низости и коварства, если и второй чужеземец, спасенный им, подтвердит слова спутника…

Окно второго этажа располагалось не столь уж высоко — и стоявший ближе других к нему д'Артаньян, не раздумывая, выпрыгнул на улицу. Он устоял на ногах, даже каблуки не сломал, — и, моментально протолкавшись меж опешившими зеваками, не успевшими его задержать, бросился в первый же переулок, выскочил на улицу Веррери и помчался в сторону церкви Сен-Мерри, откуда ближе всего было до моста Нотр-Дам.

Довольно скоро он убедился, что никто его не преследует, и зашагал степенно, как и пристало королевскому гвардейцу. Столь неожиданное разочарование в прежних друзьях, обернувшихся вульгарными головорезами, способными без зазрения совести убить человека ради презренного металла (пусть даже и англичанина), повергло гасконца в уныние, и он долго гулял по Новому рынку, в конце концов зашел в кабачок, меланхолично осушил бутылку божансийского вина и лишь потом покинул остров Сите.

На углу его дожидался Планше. Увидев сумрачно бредущего хозяина, малый проворно кинулся навстречу и заступил дорогу, не давая д'Артаньяну сделать ни шагу:

— Сударь, подождите! Может, вам и не стоит спешить домой…

— Что случилось? — поинтересовался д'Артаньян без особого интереса — даже божансийское вино, обычно им любимое, не смогло сегодня поднять настроение.

— Сразу столько событий, сударь, что и не знаю даже, с какого начать…

— Начинай с самого плохого, друг Планше, — вяло сказал д'Артаньян с видом трагического героя из пьесы великого Корнеля, на коего в течение первого действия несчастья сыпались, как зерно из распоротого мешка.

 — Начинай с того, что ты сам полагаешь особенно плохим…

Ненадолго призадумавшись, сметливый слуга решительно сказал:

— Во-первых, сударь, господин Бриквиль отдал богу душу в тюрьме Консьержери…

— Не знаю, что там насчет остального, но это и впрямь самое плохое, — согласился д'Артаньян, еще сильнее ощутив себя персонажем Корнеля. — Что же, эти звери-тюремщики запытали его до смерти? Безобразие, куда смотрит король…

— Да что вы, сударь… Его и пальцем никто не успел тронуть.

Сам помер, как мне шепнул писец комиссара де Морнея. Едва его привели в Консьержери, он брыкнулся на пол и помер… Лекарь говорит, все из-за обширного разлития желчи и общей меланхолии становых жил…

— Надеюсь, вдова безутешна и себя не помнит от горя? — с надеждой спросил гасконец.

— Надо вам признаться, сударь, не так чтобы уж… — сказал Планше с хитрым видом.