До последнего солдата

— Я на заставе дежурил, товарищ капитан, как раз в том месте, где вы офицера германского отпустили, и вот, — высунул он из рукава шинели кулак, в котором была зажата бумажка, — подбросили. Окликнули и перебросили в консервной банке, через скальный гребень.

— Проверенный способ. Давно перебросили?

— Полчаса назад. Мальчевский предупредил меня, что германец может передать записку и чтобы я о ней никому…

— Не такая уж это тайна, — как можно безразличнее молвил капитан, вспомнив однако предостережение и Коруна, и майора Урченина, — хотя, как ты понимаешь, распространяться о записке не стоит.

— Мальчевский потому и назначил меня в заставу, как раз на том месте, что уверен был: за мной — могила.

«Увожу своих солдат утром, — прочел капитан. — Ваши силы командованию известны. Роту сменит свежее подразделение и взвод русской полиции. Таким образом, перемирие завершено. Я свое слово сдержал. До встречи в послевоенной Германии».

Беркута удивила пространность записки. Гауптман вполне мог ограничиться сообщением об уходе его роты. Но именно то, что германец не ограничился таким лаконичным уведомлением, свидетельствовало о его благородстве.

За этой запиской стоял человек, которому не безразлично было, что о нем подумают, как оценят его умение держать слово, даже если оценивать это придется врагу.

Андрей представления не имел о том, кем был этот Вильгельм Ганке до войны, был ли он кадровым военным, или же вынужден надеть мундир, оставив то ли свое родовое имение, то ли университетскую кафедру. Как вообще произошло, что он оказался в окопах? Но что человек этот умеет ценить благородство, и даже посреди этой кровавой и неправедной бойни оставался аристократом духа, — в этом капитан уже убедился.

Беркуту и в самом деле захотелось еще когда-нибудь встретиться с этим офицером. Ведь случилось же так, что его линии судьбы не раз пересекались с линиями гауптштурмфюрера СС Штубера. Так почему бы не предположить, что точно так же они пересекутся с гауптманом Ганке?

— Оказывается, ты надежный парень, Зотов. — И красноармеец не догадывался, что в этой похвале есть часть похвалы, адресованной гауптману.

— Просто, я умею знать только то, что мне положено знать, — сурово произнес Зотов.

— Неоценимое качество. Если бы предложил пойти со мной за линию фронта, в составе диверсионной группы, пошел бы?

— Можно сказать и так.

— С вами пошел бы. Судя по всему, вы человек храбрый, и будто специально для войны сотворенный.

— Если бы еще немного подготовиться…

— Буду иметь это в виду. А пока что отнеси эти записку гауптману. Доставишь немцам тем же способом.

«Умение держать слово офицера, — написал Беркут на клочке бумажки, — ценилось во все времена и во всех армиях. Вы его сдержали, гауптман».