До самой смерти

– Бедная! – неубедительно сочувствует Стелла по телефону.

Наша передача исследует душевные травмы героев, а ее продюсер плевать хотела на мои страдания – забавный парадокс, правда? Хорошая новость – деньги выплатят. По контракту – три месяца больничного с сохранением заработной платы, а потом перевод во внештатные сотрудники.

– Не беспокойся о работе, дорогая! Главное – выздороветь! – утешает мама.

Я, словно ребенок, живу по маминому расписанию. Она напоминает, когда поесть и помыться, мы вместе ведем хозяйство, слушаем радиоспектакли. Под маминым руководством я осваиваю новые блюда, чему активно сопротивлялась в период подросткового бунтарства, даже почечное сало почти удается.

Однажды мальчишки, придя на кухню, корчат недовольные мины.

– Пельмени? – с подозрением спрашивают они.

– Не закатывайте глаза, а то так и останутся! – говорим мы с мамой почти хором. Она ловит мой взгляд и улыбается.

– Хотя бы попробуй! – жалобно говорю я и нарочно надуваю губы, чтобы насмешить Сэма, который гоняет по тарелке пельмень.

Сэм зажимает нос и кладет в рот маленький кусочек. Молчит. Значит, вкусно, однако признаваться не желает. Когда он был помладше, иногда таскал куски с чужих тарелок, чтобы не показать, что ему понравилась еда, которую я заставила его попробовать. Из гордости. Маленький бунтарь. Мой Сэм. Я улыбаюсь маме в ответ – мне приятно воспоминание и непривычное ощущение на лице.

Жизнь течет восхитительно-размеренно. По средам мы печем яблочный пирог. В четверг у нас жаркое – мальчишки его теперь ценят, особенно по сравнению с пельменями. По пятницам – рыба. Именно в таком порядке. Дом наполняется ароматами детства.

Мама ничего не требует. Не задает вопросов. Не давит. Только на третью неделю ее пребывания, когда я уже причесываюсь и даже немного крашусь, она начинает аккуратно прощупывать почву.

– Странно, почему Салли не звонит? – спрашивает она, наливая чай из большого бело-голубого чайника, который извлекла из дальнего ящика – маме не нравится, когда пакетики заваривают прямо в кружке.

Я молчу, затем сажусь напротив.

– Я ее обидела, мама. Боюсь, сильно.

Мама пододвигает мне чашку и ждет. Так же было и в детстве. Когда я возвращалась из школы злая или расстроенная, мама тоже ждала. Не настаивала, не выспрашивала, не допытывалась. Делала чай, открывала коробочку печенья и ждала.

Я молча пью, думаю о букете, который отправила Салли в качестве извинения после неудачного барбекю. Потом о звонке, когда Салли натянутым голосом уверила меня, что не обижается, хотя было очевидно обратное.

Вспоминаю, как тайком подъехала к домам Салли, чтобы посмотреть, как продвигаются ремонтные работы – я боялась и в то же время надеялась, что наткнусь на них с Мэтью.