До самой смерти

– Нет, стой! Нельзя на рельсы!

Мэтью застыл, в надежде, что и мальчик тоже остановится. Но тот даже не оглянулся – проворно перелез изгородь и спрыгнул по другую сторону.

– Стой! Остановись немедленно!

Мэтью добежал до изгороди, взялся за сетку руками, а дальше – как в замедленной съемке.

– Нельзя на рельсы! Там провод! Током дернет!

Мальчишка бежал дальше.

– Нельзя! Там ток! Убьет!

Этот момент Мэтью часто видит во сне. Тело мальчишки дергается. Потом струится дым. Сначала из-за ворота толстовки, потом из рукавов, потом снизу. Когда Мэтью поравнялся с ним, было уже поздно. Запах…

Невозможно. Невозможно забыть.

Мэтью достал телефон, сообщил о происшествии, вызвал «Скорую помощь», позвонил дорожной полиции, чтобы обесточили пути и остановили поезда.

Сделал все согласно инструкции, оставалось сидеть и ждать. Однако Мэтью нарушил правила. Он должен был хотя бы попытаться…

Недалеко от путей нашел толстую ветку. Недавно шел дождь, ветка наверняка еще сырая, и это небезопасно, но какая, к черту, разница. Мэтью схватил ветку и попытался столкнуть мальчика – его щуплое тело – с рельса.

И тоже получил разряд. Блеснула искра, правую руку обожгло. Черт! Не получилось! Ничего не выйдет.

Дальше он просто держал телефон у уха и ждал. Бог знает сколько…

Ждал, и ждал, и ждал.

Рядом с мальчиком на путях валялись две пачки сигарет. И Мэтью потрясло осознание – все из-за двух вонючих пачек!

Возвращаюсь домой. Теперь моя очередь признаваться. Невероятно трудно раскрыть тайну, которую хранишь много лет. Я словно носила за пазухой черный комок, а теперь вытащила его наружу и стала разматывать.

По мере того как раскручивается черная нить, я не чувствую облегчения, мне страшно – вдруг она с каждым новым витком, с каждым тиканьем часов опутывает липкой паутиной близких сердцу людей? И жизнь наша навсегда изменится, ведь эту черную лохматую пряжу не спрячешь обратно. Смотрю в лицо Адама и больше всего на свете боюсь, что он меня разлюбит. Когда узнает, кто я. Что мы сделали.

– Вы зарыли младенца?

Адам спрашивает, внезапно потупившись:

– Четырнадцать? Вам было четырнадцать лет? – И поднимает блестящие от слез глаза.

При мне он плакал лишь дважды – от счастья, когда родились Сэм, а потом Гарри.

– Бет, какой кошмар! – почти шепчет он. – Бедная, как же ты?.. Столько лет молчала.

Тут я тоже начинаю плакать, а Адам молча меня обнимает. Я плачу и причитаю – как сожалею о произошедшем, как каждой клеточкой тела мечтаю вернуться в прошлое и поступить по-другому, как мне тошно вываливать на него этот кошмар, особенно сейчас, когда он не до конца здоров. Адам успокаивает, гладит по волосам. Дает выплакаться.

Я думаю о признании Мэтью. О газетной статье. Мне стыдно, что я не смогла его поддержать.