Дорога на две улицы

Теперь, когда Ольга звала ее к телевизору, она отмахивалась: «Ну сколько можно, Леля!» Слегка оживлялась, когда в ее комнату забегал Арсюша. Но скоро утомлялась и просила его увести.

Она не хотела вставать с кровати, совсем потеряла аппетит, и любое общение, даже с любимой дочерью, было ей откровенно в тягость.

И даже скрывать этого она не хотела.

Теперь была только одна радость – звонки от Никоши. Иногда он был очень занят, и тогда трубку брала Катя. Катя подробно рассказывала ей об их жизни, посвящала в успехи Никоши, рассказывала про японскую кухню, которой сначала они были очень увлечены, а потом всем захотелось борща и селедки с черным хлебом. Присылала фотографии Токио – с подробным и тщательным описанием достопримечательностей. Уговаривала Елену приехать к ним погостить.

Елена могла ворковать с ней бесконечно. Даже Ольга смеялась: «Ревную, мам!»

– Какая она чудесная женщина! – заключала после разговора Елена. – Как же Никошке с ней повезло!

Ольга, Машка и Гаяне переглядывались и улыбались. А Машка ехидно, в своем стиле прокомментировала:

– Зрение, Леночка, пораньше надо было проверить!

– Зачем? – изумлялась Елена.

– Чтобы Катю быстрее разглядеть! – вздыхала Машка, сетуя на Еленину непонятливость.

Ольга не знала, чем угодить матери. Покупала в супермаркете всяческие деликатесы – от икры, рыбы, сказочных пирожных с фруктовым желе и свежей малиной до зимних арбузов и черешни, волшебным образом лежавших ныне на прилавках и по-прежнему удивлявших бывших советских неизбалованных граждан.

Елена только расстраивалась:

– Ну зачем такие траты, Леля!

– Поешь! – чуть не плакала дочь.

Елена вяло отламывала ложкой кусочек пирожного, больше похожего на нарядную брошку, съедала пару черных, размером со сливу, приторных черешен, откусывала кусочек от бутерброда с севрюгой, светящейся насквозь янтарным застывшим жирком.

Потом извинялась, видя расстроенные глаза дочери:

– Ну ты же знаешь, какой из меня едок!

Ольга подумала, что в принципе у матери аппетит по жизни (новое модное слово!) очень размеренный. Если не сказать – слабоватый. А точнее – никакой. Никогда ни от чего она не приходила в бурный восторг, никогда ничего страстно, по-женски, не желала. Не имела хрустальных и несбыточных «мечт». Всем была довольна и ни на что не роптала. И в этом, наверное, были ее мудрость и ее счастье – ей всего хватало.

В общем, ни желаний, ни жалоб. И что это – неизбывное, знаменитое русское долготерпение? То, которое сродни внутреннему рабству?

Или все-таки было недовольство жизнью, которое она мужественно и достойно претерпевала и перебарывала? Да и кто знает, что за демоны в чужой душе?

Прекрасная русская женщина, полная добродетелей и достоинств.