Движение к цели

Выбить у него оружие я не могу из-за разделяющей нас мёртвой плоти. Свободы манёвра я почти не имею. Но имею что-то, чего нет у этого гнуса. Я не знаю, как это назвать, но чувствую в себе силу. Неукротимую силу ярости и гнев. Гнев — это плохо, но мой гнев праведный.

Чернявый направляет ствол пистолета мне в лоб и его тонкие губы искривляются в торжествующей улыбке. Он моргает. Медленно, как в кино. Вернее, это не он медленный, это я быстрый. И пока он торжествует победу, пока его палец плавно ложится на спусковой крючок, финка, зажатая в кулаке его мёртвого товарища, вонзается ему в бок. И ещё раз. И ещё.

Я вижу изумление и непонимание в его глазах, делающихся всё менее живыми с каждым новым ударом. Мне уже приходилось убивать. Я был на войне. Но я не горжусь этим. И даже сейчас, не испытывая ни малейшей симпатии или жалости к этому человеку, я сожалею, что мне приходится забирать его жизнь. И я знаю, меня ещё накроет осознание того, что сейчас произошло. Но выбора нет.

Он опускается на снег, чёрный от крови, а сверху на него заваливается тело его бойца, убитого им же самим. Я поднимаю с дорожки широкую шофёрскую кепку и, используя её, как кухонную прихватку, вытаскиваю пистолет из руки чернявого. Аккуратно заворачиваю в кепку и засовываю себе за пазуху.

Из дыры в заборе торчит голова Наташки. Её глаза светятся в темноте, как у перепуганной кошки. Я хватаю её за руку и тащу подальше отсюда. Скорее, пока нас не заметили, пока ещё мы можем исчезнуть из поля зрения кого бы то ни было. Я тащу её в школьный двор, где за кустами и тиром мы становимся невидимыми со стороны детских садов.

Вдали раздаётся милицейская сирена. Но мы уже вне досягаемости. Я смотрю на свою подругу. Она как зомби. Глаза широко распахнуты и в них всё ещё виден страх.

— Наташ, — говорю я, когда мы выходим на людную улицу. — Наташа. Ты меня слышишь?

Блин, куда её вести? Домой в таком виде ей нельзя.

— Всё хорошо. Всё уже закончилось. Слышишь? Ты в безопасности.

Да она слышит. Она молодец, шока нет. Она кивает и из её глаз выкатываются две крупные слезы.

Я прижимаю её к себе и с силой сжимаю в объятиях.

— Всё хорошо, Наташка.

— Спасибо, — шепчет она и изо всех сил жмётся ко мне, обхватывая меня за шею. — Спасибо.

Я беру её за руку и тащу в сторону гастронома. Там тепло и там кафетерий. Я ставлю её около высокого неприбранного стола, усеянного крошками, и покупаю два кофейных напитка с молоком и два коржика. Ничего, ячменный кофе на молоке с сахаром — это никакой не кофе, но ёлки-палки, он вкусный, горячий и жидкий.

Продавщица наливает эту тёмно-бежевую жидкость в гранёные стаканы и подаёт мне.

— Почему мы здесь? — спрашивает Наташка.

— Ты же хотела в кафешку в кино, вот решил тебя развлечь по полной программе. Пей-пей, не стесняйся. Кусай коржик.