Княжна Разумовская. Спасти Императора

Я прижалась к нему, положив руку на его грудь. Он, даже во сне, среагировал на мое движение и обнял меня сильнее.

Я думала о том, как утрата службы изменила его жизнь. Георгий не был создан для праздности, для роли хозяина имения, для спокойного быта. То, что заставило его покинуть службу, оставило в нем незаживающую рану, и теперь он вынужден жить так, словно ее не существует. Но это был все тот же человек, который не единожды рисковал своей жизнью ради долга. Это невозможно выбросить, это невозможно забыть.

Утром Георгий проснулся рано. Я услышала, как он осторожно поднялся с кровати, стараясь не потревожить меня, и тихо вышел из спальни. Но сон больше не шел. Я натянула халат, закуталась в теплый платок и последовала за ним.

Он был в библиотеке. В небольшом кабинете, где полки с книгами тянулись до самого потолка, горел камин. Георгий сидел в кресле и что-то писал, согнувшись над бумагой. В комнате пахло чернилами и дымом от дров.

— Ты давно встал, — заметила я, подходя ближе.

Он вздрогнул, но не от неожиданности, а скорее оттого, что был слишком погружен в свои мысли. Георгий поднял голову, и на его лице мелькнула слабая улыбка.

— Не хотел будить тебя.

— Что ты пишешь? — спросила я и положила руку на его плечо, обойдя кресло со спины.

Он не стал прятать лист. Это было письмо.

— Его высокопревосходительству, — сказал муж. — Решил все же написать ему о Серже лично.

Князь протянул руку и усадил меня к себе на колени. Я почувствовала тепло его тела даже сквозь ткань халата и невольно смутилась.

— Решил сделать это. Если я не отправлю это письмо, если не поставлю точку в этой истории, мне не будет покоя, — Георгий чуть прищурился.

Его губы изогнулись в слабой усмешке.

Я молчала, пытаясь подобрать слова. Князь убрал листок на стол и обеими руками обхватил меня за талию. Теперь он смотрел мне прямо в глаза.

Я видела решимость в его взгляде, ту непоколебимость, которая и привлекала, и пугала меня одновременно. Он притянул меня ближе, пока я не почувствовала, как его губы коснулись моего виска.

— Делай, как считаешь нужным, — выдохнула я ему в шею. — Я буду рядом.

***

После отъезда Михаила Архангельское вновь впало в сонную тишину. Георгий получал от графа письма и зачитывал мне интересующие нас обоих отрывки: Серж ни на одном допросе больше ни в чем не сознался, а про мои слова сказал, что после падения с лестницы я слегка помутилась рассудком, и мне начали казаться вещи, которые не происходили в действительности.

Каков наглец!

Михаил писал, что верит мне, а не братцу, но был связан по рукам и ногам, и не мог противостоять всем в одиночку. Мой отец давил, желая побыстрее закрыть дело, осудить сына на каторгу или отправить в ссылку.