Елена Троянская

Мы собрались за столом меньшего, чем в первый раз, размера. Другой конец мегарона, погруженный в темноту, напоминал пещеру. Никаких певцов, никаких танцоров. Только отец, мать, братья, мы с Менелаем, Эней и Парис.

— Какой ответ ты повезешь своему отцу в Трою? — спросил Менелай.

Парис пожал плечами и сказал:

— Твой брат и ты дали разные ответы. Но ни твой брат, ни ты не хотите, чтобы мы встретились с Гесионой. Отец огорчится, когда узнает об этом.

Парис поднял тяжелый золотой кубок и стал рассматривать украшения на нем, словно они имели огромное значение.

— Это подлинная цель вашего приезда? — уточнил Менелай.

— А какая у нас еще может быть цель? — удивился Парис.

— Мой брат полагает, что вы лазутчики.

Парис и Эней дружно рассмеялись.

— Зачем бы мы стали лично приезжать, чтобы шпионить? — почти в один голос сказали они. — Как вам известно, лазутчиков на свете хватает, и притом опытных. А мы слишком заметные фигуры для этого.

— Да! Но ни один из этих лазутчиков не получает приглашения за царский стол.

Я желала, чтобы Менелай поскорее замолчал.

Его слова звучали тяжело, грубо. Впервые я заметила семейное сходство между ним и Агамемноном.

— За этим столом ведется меньше откровенных разговоров, чем на рынке или на палубе корабля, — возразил Эней. — Царский стол — не то место, где разглашаются тайны.

— Я пригласил вас в свой дом. Я позволил вам видеть то, чего ни один лазутчик не видит, — твердил свое Менелай.

Хоть бы он замолчал!

— Вы пировали в обществе моей жены — честь, которой добиваются многие! — не унимался мой муж. — Вы видели ее лицо, слава о котором идет по всему свету!

— Ты говоришь обо мне, как о породистой свиноматке! — сказала я.

Я рассердилась на него, на его неуклюжие угрозы и нелепые похвальбы. И в это безобразие он пытается втянуть меня. Я перегнулась через стол и, глядя прямо в глаза Энею — Парис сидел рядом со мной, — сказала:

— Наполни свой кубок!

Эней поперхнулся и отодвинулся, смутившись, как сделал бы любой воспитанный человек на его месте.

— Елена! — окликнула мать.

Я выпрямилась и посмотрела на нее.

Менелай закашлялся и поднял кубок.

— Я только хотел сказать, что допустил вас в святое святых — в свою семью.

— Да, — ответил Парис. — Это правда.

Он разлил немного вина из своего бокала и что-то рисовал пальцем на столе, как ребенок. Я посмотрела, что он нарисовал. Красными винными буквами было выведено: «Парис любит Елену».

Мое сердце оборвалось. А если кто-нибудь заметит? Я приподняла левую руку и смахнула буквы, под пристальным взглядом матери. И в то же время его безрассудство привело меня в восторг.