Филькина круча

Ему показалось, что даже лежащий перед ним недомокрушник может сказать вещи намного более глубокие по смыслу, чем его напарник в коридоре.

– Отложи ручку пока, капитан. По-человечески поговорим, а потом уже по-вашему, как там вам надо, по протоколу… Все запишем, как скажешь. Я-то уж никуда не денусь от тебя. Да и некуда мне.

– Ну окей. Чем вы хотели поделиться?

– Ты понимаешь, Петров, она была от меня без ума. Писала мне такие откровения в письмах. Мне такое никто никогда не писал. Она была особенная, понимаешь, капитан.

– Разве особенных хотят задушить, а потом бьют камнем по голове?

Взгляд Тюшнякова замер, будто он вновь вернулся в тот день.

Он неотрывно смотрел в одну точку, куда-то на плечо капитана. Петров даже незаметно скосил глаза в ту сторону, но, так ничего и не заметив, вернулся взглядом к кровати подозреваемого.

– Она оказалась лгуньей! – вдруг крикнул Тюшняков. – Вся ее любовь ко мне вмиг улетучилась, как только она узнала, что писала письма не эмигрировавшему на запад Анатолию Червоткину, а мне, простому работнику почты в уральском захолустье, на которого она в реальности даже никогда бы не посмотрела.

Вся ее любовь оказалась пустышкой, понимаешь, капитан? Наверняка она уже воображала, как переезжает в Америку, живет на берегу океана, попивает кенийскую арабику на террасе со звездно-полосатым флагом, развевающимся над ее чертовой, охерительно красивой головкой. А потом бац – и вот тебе, вместо выгодной партии жалкий почтальон в лоснящейся синей жилетке. Какая на хер тут любовь?

– И опять же – это не повод нападать…

– А ты прав, капитан. – Тюшняков зыркнул на Петрова. Взгляд его оживился. – Это и не было поводом. Думаешь, я не понимаю, что к отторгающей внешности можно привыкнуть? Легко! Я на своей шкуре испытал это.

Но она так быстро отказалась от своих слов, от своих чувств, от своей любви… ко мне.

– Она писала не вам.

– Она даже не попыталась понять, приложить все те слова, что она читала, к моему рту. Представить, что это я их говорил. Это я проникал своим языком в ее чертов рот и трахал ее в каждом письме, я, понимаешь, капитан?

– Имела полное право не представлять.

– Да ей просто не хватило ее куриного мозга понять, какое счастье ее могло ждать со мной.

Наши души соединялись и сплетались, они были созданы друг для друга. А она, сука, все взяла и испортила!

– Наверное, можно было просто вернуться домой. Она же не лишила вас семьи?

– Ты думаешь, я нужен вот им? – Тюшняков кивнул в сторону двери палаты.

– Думаю, вашим жене и сыну не все равно.

– Херня. Им всем на меня плевать. И всегда было. Вся жизнь Марины – это Антоша. Больной и несчастный. Сама того не подозревая, она заперла его в клетку своей заботы. Для меня там не осталось места, да мне и не надо оно было.