Глубокое течение

Ты — дочь мне, и я говорю тебе: не слушай матку, иди, говори с людьми, разъясняй, почему наши должны победить. Твоему будущему сыну это не повредит.

Татьяну очень заинтересовали слова старого колхозника, и она спросила:

— А-а, почему? — торжествующе улыбнулся он. — Слушай, Верка, разумные слова! Не знаешь сама — спроси старших. Почему? — Он нагнулся с печи и зашептал: — А потому что народ поднялся. Весь народ поднялся на супостата. И руководят народом люди, которые жизнь нам дали человеческую. Видели? — Павел Степанович Лесницкий. А-а? Сам по деревням в праздник проехался, будто перед посевной кампанией.

А еще гуторят, что вместе с ним и Сергей Федотович Приборный. И так в каждом районе. Сталин так приказал. И секретарь, и председатель, и все работники партийные остались, поднимают народ, руководят, как и тогда. От как…

— Так это и мы знаем, тата, — откликнулась Вера.

— Знаете… А что толку от этого? Народу это надо говорить. Народу! — старик почему-то рассердился, махнул рукой и снова улегся на печке.

— Жалеет очень, что не может ходить, — сообщила шепотом Вера. — Стариков собирает по вечерам (и твой бывает) и говорит с ними вот так, уговаривает в партизаны идти.

А меня мама никуда не пускает. Каждый день ругаюсь с ней. Совестно, что мы и правда ничего не делаем. Скорее бы мне уж родить, — и Вера начала расспрашивать подругу о том, что та испытала, когда рожала.

Татьяна посмотрела на ее живот и усмехнулась. Ничего этого она не испытала… Но, торопливо глотая слова, Татьяна рассказала то, что помнила по рассказам других женщин.

Улучив удобный момент, Татьяна изложила свою просьбу.

— Зачем тебе учебники и программы?

Иван Маевский, услышав это, быстро приподнялся и зло «спросил:

— Новой власти угодить хочешь?

Татьяна вскочила и густо покраснела.

— Как не стыдно вам! Вы же знаете моего отца.

— Буду учить детей так, как нас учили. А зачем им год терять? Зачем? Вы ведь сами говорите, что немцы — это только так, а жить мы должны по-советски. Мне Евгений Лубян приказал…

— Лубян? — переспросил Маевский, понизив голос. — Тогда извини меня. Дай, Вера, ей учебники.

Когда Вера вышла, старик уже теплым, отцовским тоном посоветовал:

— Ты только осторожно, дочка. А то есть собаки. Даже среди наших односельчан есть…

Через полчаса она вернулась домой с большой пачкой книг, завернутой в салфетку.

С этого дня ее больше не мучило сознание своей бездеятельности. Любимая преподавательская работа захватила ее. В ее необычной школе было два класса и в каждом — по одному ученику: во втором — Ленка Лубян, в четвертом — брат Ленки — Сережа. Но это не смущало ее. Она занималась с ними так же, как когда-то с двумя такими же классами, в которых было по пятнадцати человек. И занималась она по той же программе.