Глубокое течение

То — открытые предатели, открытые враги, а это «свой человек», Матвей Кулеш, которого все считают тихим, хорошим. И никто не знает, что человек этот всю жизнь думал только о себе, о своей шкуре и за право существовать готов продать родного отца. Когда его односельчане, товарищи, родной брат умирали за родину, он трое суток пролежал в Черниговских болотах, дожидаясь гитлеровцев. Он сам пошел к ним, предложил свои услуги, поставив только одно условие — работать он будет тайно. Они охотно согласились и целый месяц обучали его в специальной школе. И вот он работает, служит…

В печке ярко горели дубовые древа.

Красно-синее пламя гудело, облизывая толстые поленья. Свет от печки падал на пол конусом, освещал противоположную стену. По стенам прыгали причудливые тени.

Перед печкой, на полу, расположились трое полицейских. Двое сидели друг против друга, поджав под себя ноги, третий лежал на животе, раскинув руки.

Спертый воздух комнаты был наполнен запахом перегорелого спирта, грязного человеческого тела, прелых портянок и гнилого дерева

Митька Заяц сидел в одной нижней рубашке с оторванным левым рукавом.

Его собутыльник, Храпкевич, был в кожухе. Между ними лежала черная классная доска, и на ней стояли три бутылки самогона, в беспорядке валялись хлеб, сало, луковицы, немецкие сигары, обрывки бумаги.

От света печки лица полицаев казались неестественно красными, черты расплывались, и они были странно похожи друг на друга, как двое близнецов.

— Оттащи ты эту свинью. Воняет, — сказал Митька Заяц товарищу.

Храпкевич посмотрел на лежащего, брезгливо поморщился и ответил:

— Да ну его к черту! Надрался — пускай подыхает, — но, подумав, повернулся и, упершись ногами лежащему в бок, откатил его от себя, а потом взял кожух и накрыл им следы рвоты.

— Вытри все его кожухом, пусть завтра чистит, свинья этакая. Не умеет пить… А пить нужно уметь. Пускай у меня поучится, сопляк. Я ведро выпиваю. Во-о-о! — он взял бутылку и, откупорив ее, направил горлышко в свой широкий открытый рот.

Забулькала жидкость. Судорожно задергался острый кадык.

— У-у, бык какой! Налей и мне.

Заяц протянул ему бутылку. Храпкевич налил себе в консервную банку, поднял ее и горько усмехнулся:

— Жри, Степан, все одно сдохнешь.

Это мой покойник-батька всегда так говорил. И подох на Соловках.

— Ну, мы на Соловки не попадем!

— Нас тут повесят, как собак. Как старосту Липского — на колодезном журавле.

— Пошел ты… гад такой!.. — закричал Заяц. — Пока меня, так я раньше…

— Фьють! — свистнул Храпкевич. — Руки коротки!

— Копотки, дружок. Всех не перевешаешь. Слышишь? Поймай их в лесу! А они в лес уйдут. Эх, ты! Не понимаешь ты этого и ничего не видишь за бутылками.