Глубокое течение

Не сразу смысл этих слов-причитаний дошел до потрясенного нежданным горем комиссара, а когда слова дошли до его сознания, он вздрогнул, как от удара.

«Что она говорит?.. Мои хлопцы… наши партизаны убили Таню Гребневу? За что? Что за страшное недоразумение! Не может быть!» — чуть не крикнул он, но во-время опомнился, кивком головы пригласил одну из женщин следовать за ним, вышел из хаты и сел на ступеньки крыльца.

Татьяна, у которой с трудом сдерживаемые рыдания горьким комком застряли в горле, тоже вышла за ним и машинально опустилась рядом. Он посмотрел на нее и горько произнес:

— Вот какие дела, Танюша!

На крыльцо вышла женщина.

— Что случилось, тетка Параска? — вполголоса спросил Лесницкий.

Старуха тяжело вздохнула.

— Э-эх, и не спрашивай, Павлик. И сама не знаю. О-хо-хо… Горе наше, горе! — Она потрясла головой, вытерла концом платка глаза. — Вчера под вечер приехал в деревню отряд. Жовны какого-то.

— Жовны? — удивился Лесницкий. — Ну-ну?

— Ну… приехали, собрали всю деревню на площадь перед сельсоветом и читают приказ, будто тобой, Павел, подписанный. Приказываешь ты мобилизовать всех молодых хлопцев в партизаны, а тех, кто не хочет идти, записывать в дезертиры, в предатели и расстреливать на месте… Вот как.

О-о-х… Кончил он это читать, а Таня и крикнула ему: «Пускай, — говорит, — тот, кто подписывал этот приказ, сам придет да и поговорит с нами». Тут ее первую и вывели из толпы, около стены поставили. А потом спрашивают: «Кто хочет в партизаны? Выходи…» Молчат люди. Бог их ведае, кто они такие: может партизаны, а может, полицейские? Ну и молчат люди. Тогда они подходят к двум братьям Мартыновым, спрашивают: «Вы хотите?» А старший, Василий, разозлился, да ему в ответ: «Может, — говорит, — пойдем, да не в ваш отряд». Взяли и их, рядом с Таней поставили. А потом так же спросили Дубодела Игната и сына учительши Веры Федоровны. Ну и эти не согласились. Тогда этот… как его… Жовна этот из пулемета… О-хо-хо! Так все они, пять соколиков, и повалилися. — Старуха опять вытерла слезы, помолчала. — Перед всем народом, около сельсовета. Слышишь, Павел? Народ кинулся кто куда. А они стрелять вдогонку. Еще троих убили: старую Шуриху, девчонку Семена Бороздецкого и Веру Федоровну. Она, бедная, к сыну бросилась… Горе наше, горе! Что делается на белом свете?! А что после было… Насильничали, грабили, били, ломали… Да может ли поверить народ, что это ты приказал, Павел. Господи, как поверить!.. Полицаи это были? А, Павел? Павел!

Лесницкий поднял голову.

— Да, это были эсэсовцы и полицаи! — твердо сказал он и, поднявшись, направился к калитке.

Старуха догнала его, уцепилась мозолистыми пальцами в рукав его рубашки.

— Павел! Покарай этого убийцу! Найди его. За слезы наши, за кровь, за горе наше, — голос ее дрожал.