Глубокое течение

Они вошли в лес, залегли в канаве, служившей границей между полем и бором, и прислушались. Было тихо. Только где-то на другом краю деревни часто и как будто тревожно мычала корова.

Лесницкий насторожился.

— Не нравится мне эта тишина, — сказал он. — Обычно в это время деревня уже просыпается — скрипят журавли, постукивают ведра, перекликаются соседки. Так? А тут что-то… — он посмотрел на восток и еще раз прислушался. — Я же сам, в сущности, межанин. Семь лет батрачил тут у кулака, папаши того самого Храпкевича, которого вы отправили на тот свет.

Для Татьяны это было новостью.

— А потом я его раскулачивал… Но надо идти, — оборвал он рассказ. — Вон в той, третьей от края, хате живет одна вдова. Я к ней каждый раз захожу. У нее дочка, ваша однолетка и тезка. Наша связная. Они меня каждый раз гречневыми блинами потчуют, да так, что потом долго их угощение помнишь, — Лесницкий засмеялся, вылез из канавы и направился через огороды к хате Улиты Гребневой.

Но уже в огороде до их слуха долетели обрывки странных звуков — будто кто-то поблизости голосил.

Лесницкий вздрогнул, остановился, дал Татьяне знак лечь в канаву и лег сам.

Они затаили дыхание и явственно услышали, что голосят в хате Улиты.

— Что там у них такое? — вслух подумал Лесницкий.

— В доме — покойник, — первой догадалась Татьяна.

— Покойник? — Лесницкий поднялся и быстро пошел к дому.

Двери в сени были открыты, и они бесшумно вошли туда. В это мгновение женщина снова заголосила. Комиссар узнал голос Улиты и побледнел.

Страшная догадка мелькнула в его голове, и он стоял, не решаясь войти в хату. Наконец он осторожно приоткрыл дверь и сразу почувствовал, как часто забилось сердце.

Да… На двух сдвинутых скамейках, там, где обычно стоит в хате стол, лежала Таня — он сразу узнал ее, хотя и не видел лица покойницы. Улита стояла перед дочкой на коленях, причитала и крестилась. Горела свеча. Пахло растопленным воском и… кровью.

Какая-то женщина заметила Лесницкого и удивленно сказала:

Улита повернулась, узнала его, бросилась снова к дочке, обняла ее и еще громче заголосила:

— А моя ж ты доченька, а моя ж ты травиночка! Видишь ты, кто к нам пришел? А ты ж ждала его день и ночь.

А ты ж вспоминала его утром и вечером. Вспомнила ты его и там… А теперь ты не видишь и не слышишь… Солнышко мое, мое дитятко единственное! Подымися же ты да погляди на нас в последний разочек, на ясный денечек да на белый свет…

Словно в тумане, Лесницкий подошел к скамейкам и молча поцеловал девушку в белый холодный лоб.

Тогда Улита, причитая, обратилась к нему:

— Видишь, Павлик, что сделали с твоей разведчицей? А, говорят, сделали это твои хлопцы.