И в болезни, и в здравии, и на подоконнике

Если я могу тебе как-то помочь…

- Мне? Папа, я же целый, - криво улыбнулся Стэн, вывернулся из объятий и пошел по лестнице наверх. Там он, не раздеваясь, упал на кровать и обрушился в сон, как в могилу.

По ту сторону реальности Делла была жива и даже здорова. Она сидела у Стэна на кровати, болтала ногами и ела попкорн. А Стэн стоял перед шкафом и мучительно соображал: что же надеть? Вопрос был до чертиков важный, Стэн знал это, поэтому старательно перебирал плечики с одеждой. Футболка – старая, любимая, он ее год в школу таскал и два – дома. Хоккейная форма. Костюм – единственный, черный, в пять раз дороже того, что Паттерсоны могли себе позволить.

Стэн не хотел его покупать, но отец настоял, и на выпускном он чувствовал себя охуенно крутым. Через четыре года в этом же костюме Стэн пришел на могилу мамы.

Он листал плечики, как страницы старого фотоальбома, за каждой рубашкой, за каждой растянутой майкой скрывалась целая история – и целый Стэн. Он был учеником, другом и сыном, парнем, который любил машины, и парнем, который обжимался с Маргарет Флинт на заднем сидении старого «Форда», дурея от прикосновения к обнаженной груди – первого, а поэтому ошеломительного.

В шкафу была футболка с единорогами и котиками, футболка, заляпанная солидолом, и футболка, испачканная губной помадой.

Но что бы Стэн ни доставал, все превращалось в армейскую форму.

Делла ела попкорн. Вместо масла ее губы были испачканы кровью.

Проснувшись, Стэн не вспомнил сон. Он просто надел вчерашнюю потную рубашку, старательно не глядя на платяной шкаф. И вышел из комнаты, не оборачиваясь.

Следующие два дня тянулись, как вонь за ассенизационной машиной. Стэн пытался смотреть кино, но выключал телевизор, пытался читать, но захлопывал книгу.

Смутная тревога грызла его, гнала с места на место: из гостиной в кухню, из кухни в окоп, из окопа в гараж.

Несколько раз он ездил в госпиталь, пугая персонал армейской курткой. Поначалу охрана пыталась его останавливать, но Стэн тыкал им в нос удостоверение и проходил, наслаждаясь мгновенным пронзительным торжеством. На третьем этаже, перед палатой номер триста четыре, победительная эйфория выдыхалась, как углекислота в коле. Тревога возвращалась, огромная и удушающая, она наваливалась, словно песчаная лавина, забивала уши неумолчимым шепотом дурных предчувствий.

Стэн садился на стул рядом с кроватью Деллы, глядел на заострившееся восковое лицо и ждал облегчения. Облегчение не приходило.

В среду у Стэна закончился эликсир. Он уронил последнюю, одну-единственную каплю в стакан, ополоснул бутылочку и выплеснул обмывки в воду.

Последнюю ночь нормальной жизни Стэн провел в кровати. Утром он улыбался отцу, сделал ему сандвичи на работу, а потом, оставшись один, отпидарасил до блеска дом.