Идеальные разведенные

м со старшим братом на двоих, уличным деревянным туалетом с мухами и непередаваемой вонью, кроссовками «на вырост», несколько раз прошитые капроновыми нитками, джинсами после старшего брата и мороженым с газировкой исключительно в День Военно-Морского флота, — по ее лицу медленно стекают слезы, а я собираю их все до одной, нежно утирая худенькое личико. — Я хотел положить к твоим ногам весь мир. Я пахал, как проклятый, чтобы моя Богиня, которую я забрал с уютного Олимпа, ни в чем не нуждалась, — ее всхлипы становятся частыми и горькими, а я смотрю на нее снизу вверх.

Я до сих пор у ее ног, она — моя земля и мой дом.

Агата тянет меня за руку и укладывает на свою подушку, пристраивая свою голову на моей груди.

Мое сердце подстраивается под ее дыхание, и теперь они звучат в унисон.

Глажу ее по волосам, успокаиваю.

— Я беременна, — даже сквозь рубашку чувствую ее горячее дыхание. Поглаживает мою грудь, а я ловлю ее ручку и целую запястье.

Не так я хотел услышать эти слова.

Не тогда, когда знаю, что завтра может не наступить.

Что нужно сделать? Сказать: «Поздравляю!», когда жизни моих ребенка и жены под угрозой?

Улыбаться, когда в душе глубоководное озеро слез?

Кричать от счастья, когда в твоей семье горе?

Что, твою мать, мне нужно делать???

— У нас получилось, Леон, представляешь?

— Получилось, — сжимаю челюсти, чтобы не застонать.

Неправильно все получилось.

Должно быть, она ждет от меня позитивных проявлений эмоций, подбадривающих слов и признаний, а не вот этих скупых, натянутых за уши, односложных ответов.

Не могу, когда знаю, что завтра всего этого не будет.

Я обижаю ее? Делаю еще больнее?

Мне мучительно невыносимо от себя самого, тошно и мерзко от того, что не могу сграбастать в крепкие объятия любимого человека, кружить и ловить ее улыбки и смех, кричать о том, как я счастлив и благодарить за ребенка.

Ненавижу себя за это.

Прости меня, родная… Прости…

— Ты нас не оставишь? Мы нужны тебе? — не поднимая головы, спрашивает Агата.

Зажмуриваюсь. Крепко-крепко.

И не дышу, потому что боюсь, что она поймет по дыханию.

С хрена ли мужики не плачут?

Плачут, еще как плачут.

Я внутри себя ору, обливаюсь слезами и сгораю заживо.

— Никогда не оставлю. ВЫ мне очень нужны. Очень.

Агата удовлетворенно устраивается удобнее, и я чувствую, как она улыбается.

«Всё перечисленное является показанием для прерывания беременности» — эта железобетонная плита так и давит, разрывая изнутри, сворачивая в пружину внутренние органы. Я ору, тихо ору…

Она пока не знает, а я знаю, но буду молчать.

У меня есть лишь этот вечер и ночь, чтобы прочувствовать, осознать и принять.