Катя

— А почему глаза грустные? Катя, вот если бы ты могла все изменить, что бы ты сделала?

— Нашла бы лекарство от старости и смерти. Ты понимаешь, о чем я и о ком… Наладь отношения с детьми, Глеб, и ты будешь счастлив. Извини, пора мне.

Я спустилась в метро и все думала: а правда, как жаль, что нет лекарства от старости и смерти, мне всего-то надо было его только для одного человека…

Как быстро идет время! И куда идет?! И зачем?! Кажется, что каждый предыдущий день — точная копия каждого последующего, и вроде даже не замечаешь, как один день сменяет другой… Разве что дети растут.

И как быстро растут! Младший мой внук только-только родился, а ему уже семь. В школу его проводили, ученик уже. А Валера с Сереженькой институт заканчивают. Хорошие парни. Вот кем гордиться надо!

Да, дети растут и взрослеют, а я? А я старею. Вон уже не паутинка морщинок на лицо легла, а паутинища. И глаза потухли, совсем почти потухли. А когда-то Александр Валерьевич говорил, что в моих глазах живут черти, и он был прав, жили, пока он был со мной. А теперь…

Я подошла к зеркалу. Я ведь была хорошенькая, теперь же просто старая. А старость кого красит? Да никого…

Так задумалась, что не заметила, как в мой кабинет вошел Валерка.

Аж подпрыгнула, услышав его голос.

— Ба, что ты у зеркала? Случилось что?

— Просто смотрю, как постарела.

— Странные вы, женщины. Мама тоже давеча смотрела, а потом расплакалась.

— Ей-то что плакать? Молодая еще! — Я невольно рассмеялась.

— И я так сказал, а она стрельнула в меня глазами и говорит: «Что бы ты, сын, понимал». Я же вижу, какая она красивая.

— Красивая, ты прав. Очень красивая. Плакала почему?

— Не знаю, ба. Она вообще последнее время грустная.

Ванька приболел. Вроде пиелонефрит. Пролечили, нормально уже. Да у всех все нормально, отец говорит, что у нее переломный возраст.

— Что еще за глупости? Какой переломный возраст? Ладно, поговорю с матерью.

— Ага, поговори. Она тебя слушает. Пойду я.

— Да ни зачем, соскучился.

Он чмокнул меня в щеку и убежал.

А я после того, как приняла двойню, пошла в приемную. Татьяна сделала мне кофе и сказала, что Люба вот-вот подойдет, что операция закончилась. Я присела на диван и вытянула ноги. Как они болели последнее время, и ноги, и спина.

Особенно если стою долго или хожу. На то она и старость, чтобы все болело. Болит — значит, есть чему болеть, значит, живой. И не так ведь болит, что терпеть невозможно, можно терпеть, а если совсем сильно, так что я, обезболить не могу? А с таблетками, так вообще порядок. Жить можно.

Я уже допивала вторую чашечку, когда в приемной появилась такая молодая, ну просто шикарная женщина, и так похожая на Любу. Только, может, полнее чуть, грудь больше и бедра. С виду ее можно было принять за Любину младшую сестру.