Катя

— Хорошо, я буду тебе сообщать, что и как здесь, буду звонить.

— Заходи. Ты знаешь, где мы живем.

Через два месяца Корецкий умер.

Он разбудил меня ночью, дотронувшись до руки. И его не стало. Вот так закончилась история любви всей моей жизни.

Казалось, что прощаться с ним пришла вся Москва, люди шли и шли. На похоронах произносили речи, громкие, помпезные, приехали представители науки со всего мира, много говорили, выражали соболезнования, но ни я, ни Люба, ни Сашенька их не слушали. Мы, его семья, очень хорошо знали, кем был академик Корецкий для всех этих людей. Но никто из них не знал, кем он был для нас.

Никто не догадывался, каким необыкновенным мужем и отцом он был.

Его похоронили рядом с Тамарой. Поставили памятник из черного камня.

Через сорок дней я вышла на работу. Не поверите, я не надела траур. Я была в обычной одежде. С собой взяла фото в рамке, где мы вдвоем. Глубоко вздохнула перед дверью отделения и вошла. Поздоровалась с медсестрами, они ответили — глаза в пол. Села в свое кресло, поставила на стол фото и взвыла. Вот просто взвыла и все. Я оказалась не готова вернуться к работе, не готова выслушивать соболезнования и не готова смотреть на фото, когда его больше нет!

Я рыдала, уронив голову на руки, и никак не могла остановиться.

Я пыталась ругать себя за слабость, уговаривать, но слезы лились рекой.

— Катя, кофе? Двойной, как обычно? — услышала я Ромин голос. — Сейчас Аллочка принесет тебе пижаму и халат. Ты умоешься, и у нас обход заведующей отделением. Затем я сдаю дела, и ты начинаешь работать. Катя, Борисову нужна поддержка, и если мы с тобой хотим видеть его нашим руководителем, то нужно собрать все, что нужно для мыслительного процесса, и думать, а дальше — делать.

Институт тебе не чужой, его надо сохранить, а то налетели тут всякие падальщики.

Я пила кофе и слушала все про последние события в институте. По словам Ромы, Борисов был в заднице.

— Катя, его просто травят. Методично, со вкусом. Он похож на привидение, от былого шарма ничего не осталось. Никто не считается с тем, что для него это личное горе. Я понимаю, что Александр Валерьевич был ему гораздо ближе отца. Катя, прости, если задеваю твои чувства, но не сказать не могу. Я уважаю Борисова, и тебе он не чужой. Надо что-то делать.

— Рома, все нормально. Ты прав. То, что происходит сейчас с Сашей, гораздо важнее моих личных чувств. Я тебя внимательно слушаю.

— Ты знаешь, я говорил кое с кем из окружения министра. Они хотят поставить своего человека и отобрать институт. Это учреждение — слишком лакомый кусочек. Еще шел разговор о каких-то разработках твоего мужа. Даже у меня пытались выведать, что ты мне говорила. Но ты мне ничего не говорила. Я сказал, что то, что ты его жена, было для меня таким же откровением, как и для всех остальных.