Развод и девичья фамилия

Аллочка всхлипнула, как подавилась, и затихла. Кира старалась дышать, но это было трудно, почти невозможно.

– В следующий раз убью, – пообещал рот в прорези черной маски, – если только шевельнетесь, суки!

Сквозь красный туман в голове Кира подумала, что он плохо себя контролирует, почти визжит, не может держать себя в руках.

Они нас убьют, поняла она очень отчетливо. Им все равно. Им нечего терять.

В эту секунду вдруг стало ясно, как это – когда окружающим ничего не стоит тебя убить. Им нет дела, жива ты или нет. Им было бы даже удобнее, если бы ты умерла.

Откуда-то издалека вдруг наплыл и пропал вой сирены, и рыжие ботинки пропали из поля ее зрения.

Она умрет, но у Тима останется Сергей. Она умрет, но Сергей никогда не бросит Тима. Она умрет, им будет недоставать ее, но они будут вдвоем, и Тим не пропадет.

Ничего. Не так страшно.

У стеклянных дверей, через которые она утром входила в редакцию, злясь на портфель, у которого так некстати развалился замок, сейчас стояли трое. Один все время оглядывался по сторонам, словно боялся, что из стен на них и впрямь выпрыгнет бравый Брюс Уиллис, «Крепкий орешек». Все трое были в масках – прорезанные глаза и рты, как у черепов. У одного был автомат, а что у двух других, Кира не видела. Тот, что в рыжих ботинках, вдруг громко выматерился за колонной, раздался удар, вскрик и короткий хлопок.

Трое у дверей оглянулись, и один спросил как-то очень буднично:

– Ты че?"

"Вообще, если не считать масок, они вели себя очень буднично и просто – никаких звериных оскалов, никакого волчьего воя, никаких дьявольских штук. И от этого становилось особенно ясно – они безжалостны, как насекомые, и равнодушны, как ледяной бетон. Они убьют всех, если им будет так удобнее – без заложников. Или не убьют, если не будет времени с ними возиться.

– Тут сучара с мобильником игралась, – проинформировал тот, который был в рыжих ботинках. Он нервничал больше всех. – Теперь не играется.

– Брось ты их! – с досадой сказал второй и снова повернулся к двери: – Иди сюда лучше.

– Пристрелю как собаку первого, кто шевельнется, – проинформировали рыжие ботинки и пошли к дверям, наступая на пальцы, сумки, кошельки и очки. Какая-то женщина, Кира ее раньше не видела, отдернула руку, и ее он тоже ударил в ребра – просто так, потому что шел мимо.

Просто так. Просто так.

Рядом захрипела Аллочка, и Кира сильно вздрогнула, косясь в равнодушные спины. Они смотрели в окно, за которым была мертвая, как после ядерного удара, улица, и где-то снова тоскливо и тяжко завыла сирена.

Не отрывая от них глаз, Кира подтащила Аллочку повыше – тащить было трудно, потому что Аллочка ничем ей не помогала, руки болтались, ноги беспомощно волоклись по плиточному полу – сантиметр, еще сантиметр, еще один.

Лоб у Киры вспотел.