Развод и девичья фамилия

Чего тянули-то? Или опять, – трехэтажный мат, плавно повышающийся до семиэтажного, Кира улыбнулась, не открывая глаз, – или опять какие-то крысы хотели переговоры вести?!

– Батут, ты же знаешь, как у нас операции проходят! Пока доложат, пока согласуют, пока подпишут, пока в известность поставят!

Семиэтажный мат, перерастающий в нечто невообразимое.

– Зачем они охрану замочили? Со страху, что ли?

– Я не знаю! Да это вообще какие-то ублюдки! Когда стали орать, что начнут убивать заложников, я решил, что вы сейчас штурмовать начнете. Ну, и… Одного я точно прикончил, а про остальных…

– Который с перерезанной глоткой?

– Ну да.

– Вроде ранил одного. Когда мы вошли, – Кира опять усмехнулась – они вошли! – когда мы вошли, он на полу валялся, визжал, как свинья. В рыжих ботинках, сволочь! Модный, твою мать!

Ноздри защекотал сигаретный дым. Кира слушала их невозможный, немыслимый, ужасающий мат, как музыку.

– А ствола своего у тебя не было, что ли?

– Ты че, Креп, больной? Какой ствол! Я на работу шел! С сотрудницей, – Кира услышала улыбку в батуринском голосе, – как нормальный человек, блин! Я со стволом на работу не хожу в отличие от тебя!

– А какая, какая из них сотрудница-то? Ногастая? Или грудастая?

– Обе. Но я шел с… грудастой.

– Слушай, Батут, и она вот прям с тобой работает, да? Небось командует, да? Иди туда, иди сюда, подай то, принеси это, потри спинку, подай кофей! Да, Батут?"

"– Иди ты к чертовой матери, Крепов! Как был кретин, так и остался! – миролюбиво сообщил Батурин, и Кира поняла, что надо открывать глаза, чтобы не наговорили чего-нибудь, за что потом будет стыдно.

Они были ее герои, ее рыцари, ее спасители, и она не хотела, чтобы ей было за них стыдно.

– Здорово, капитан! Рад видеть.

– Здравия желаю, товарищ полковник.

– Здрасти, товарищ полковник.

– Мы с тобой уж видались, Крепов.

Захрустели осколки, подходил кто-то тяжелый, большой. Кира открыла глаза и повернула голову. Почему-то пол был очень далеко от нее, так что она даже подумала, что непременно ушибется, если упадет.

Впрочем, какое это имеет значение! Теперь – как после войны – почти ничего не имеет значения.

Батурин еще раз затянулся, бросил окурок и не спеша поднялся навстречу тому, кто подходил. И второй – огромный, высоченный, бритый, в камуфляже, с ногой, перетянутой ремнями, и в перчатках с обрезанными пальцами – тоже поднялся и тоже не спеша.

– Молодец, капитан. Не забыл науку.

– Спасибо, товарищ полковник, – деревянным голосом ответил Батурин, – ваша школа.

– Моя, – согласился полковник.

У него тоже была бритая башка, грубое лицо, огромные ручищи. Сдвинутая далеко на макушку черная маска делала его менее похожим на героя фильма, чем его подчиненные, но зато он выглядел куда более человечным.