Развод и девичья фамилия

…Да где ж эта палка-то, мать ее возьми? Куда могла деться? Может, забрали как сувенир?"

"Нога болела подло и тяжко, норовила подвернуться, когда он наваливался на нее, – устала за день. И есть ему хотелось очень сильно, все из-за того, что из соседнего ресторанчика так славно и вкусно пахло жареным мясом. Он подумал было даже зайти, но вспомнил, что джинсы в крови, и рубаха в крови, а куртку затоптали ногами так, что придется отдавать в химчистку, и неизвестно еще, очистят ли ее там.

В довершение всего выяснилось, что машину отогнали неизвестно куда. Кирин «Фиат» остался на стоянке, и еще несколько машин остались, а где его – неизвестно.

Завтра придется искать. Найдет, конечно, но даже мысль о том, что он сейчас потащится домой на общественном транспорте – сначала метро, потом троллейбус, потом чахлый скверик, потом пятый этаж без лифта и без палки, – была убийственной.

Он глупо поотряхивал свою куртку, тихо ругаясь, что отказался уехать с мужиками, – а ведь Креп звал, и Леха звал! – потоптался немного и захромал мимо копошившихся в стекле и грязи «федералов» и эмвэдэшников к улице Маросейка.

– Григорий Алексеевич!

Он остановился и оглянулся, стискивая зубы.

Ну, конечно. Только вас нам и не хватало.

– Григорий Алексеевич, простите, пожалуйста!..

Она бежала к нему от своей машины, чистенькой и элегантной, как костюмчик прет-а-порте, даже дверь за собой не захлопнула, так и оставила нараспашку, самоуверенная, избалованная, богатая девчонка, ничего не знающая о жизни.

– Вы давно должны быть дома, – сказал он чудовищным тоном и моментально возненавидел себя за этот тон, – чего вы выжидаете?

Она смотрела ему в лицо, шарила глазами по физиономии. Что высматривала? Ему вдруг показалось, что ее темные глазищи оставляют на его коже борозды и выбоины – так горячо она смотрела.

– Я… – Аллочка заправила за ухо черную прядь и опять уставилась на него. – Я поняла, что вашей машины нет. Я… Можно я вас подвезу? Пожалуйста, Григорий Алексеевич!

Он должен был сказать «нет».

В отличие от нее он все знал о жизни, и точно знал, что там она насочиняла себе сегодня – благородный герой, раненый боец, принц с автоматом, герой боевика, твою мать! – и знал, чем все это может кончиться. Еще он знал, что даже если ему внезапно станет двадцать пять лет, исчезнет хромота, и постоянная подлая боль, и из головы заодно уж исчезнет все, что там накопилось, и с кожи пропадут бугристые уродливые перетянутые шрамы, содеянные полевым хирургом из месива, в которое превратилось тогда его тело, – все равно он не годится для нее.

Он журналист – наверное, неплохой, – и трудоголик, и живет на то, что получает в кассе в день зарплаты, и в отпуск ездит под Псков в деревню, где до сих пор колупается дед, единственный оставшийся от семьи.