Развод и девичья фамилия

 – Или ты думаешь, что военных не учат писать?

– Батурин, ты пишешь не как военный, а как журналист, – сказала Аллочка тихо, – как журналист экстра-класса. У нас так пишет еще только Кира, а больше никто.

– У меня, должно быть, талант, – резюмировал Батурин и не выдержал, посмотрел на нее еще раз.

У нее были очень черные волосы, чуть-чуть не достававшие до плеч, выстриженные неровными прядями. Пряди разлетались в разные стороны. Профиль классической красавицы, уверенный подбородок, энергичная шея. Он слышал, как она пахнет – порохом и духами, – и видел ее руки, держащие руль. Никогда в жизни ничто не казалось ему таким сексуальным, как ее руки на черном пластике толстого руля – длинные пальцы, тонкие кости, узкие запястья.

Он даже не поцеловал ее ни разу в жизни. Он понятия не имел, как это – поцеловать ее. Он вообще не слишком уверен, что ее можно целовать. А ее пальцы? Сожмутся в кулаки, стискивая его, или вопьются, как щупальца, или оттолкнут его?

Он взялся за больную ногу – чтобы не забыться ненароком – и стал смотреть в окно. Это было намного безопаснее.

– Господи, – пробормотала Аллочка, – что же это за дела такие? Главного у нас убили, в заложники нас захватили! Мама мне не поверила. Говорит – ты просто проспала и выдумываешь. Это потому, что я должна была им позвонить с утра и не позвонила. А потом оказалось, что они уже в Париже. Они сегодня улетели в Париж, – объяснила она зачем-то.

– Понятно.

«Би эм дабл'ю» проехал еще совсем немного и остановился в густеющих синих и теплых сумерках.

Это был никакой не Речной вокзал.

– Что? – спросил Батурин и посмотрел в окно. За окном виднелись низкий заборчик, ступеньки и кованые железные ворота, а за ними дом, похожий на океанский лайнер, и будка со шлагбаумом, а в будке охранник. – Куда ты меня привезла?!

– К себе, – заявила Аллочка решительно и, дернув, отшвырнула привязной ремень. Ремень поехал вверх с приятным звуком. – Я привезла тебя к себе домой.

Батурин помолчал.

– Зачем?

– Затем, что я не доеду до твоего б…кого Речного вокзала! – закричала она и заплакала. Вернее, она не заплакала, а слезы сами по себе хлынули из ее глаз и стали капать Батурину на руки, очень горячие, очень тяжелые.

Он стал вытирать их, потому что боялся слез.

Мама умерла, и все соседские тетки утопали в слезах. Ему было семь лет, когда он понял очень отчетливо, на всю оставшуюся жизнь: раз слезы, значит, горе, сравнимое с тем, что было у него, когда умерла мама.

– Прости, пожалуйста, – забормотал он, хотя ни в чем не был виноват, – конечно. Раз ты не можешь. Конечно. Не надо было меня ждать так долго. Ты сильно перенервничала, я знаю.

– Я не перенервничала! – выкрикнула она злобно и бросилась на него.