Развод и девичья фамилия

Папа – президент банка, и мама – хозяйка Дома высокой моды, а также Сорбонна, Лазурный берег, серфинг на Бали, домик под Цюрихом, горные лыжи в Давосе никогда не будут иметь к нему никакого отношения.

Он должен сказать «нет».

– Григорий Алексеевич, – словно собравшись с духом, начала она снова, – я… так долго вас ждала! Пожалуйста!

– Хорошо, – наконец согласился он, презирая себя, во-первых, за то, что согласился, а во-вторых, за то, что так долго ломался, – черт с вами. Везите.

Изо всех сил стараясь не хромать и от этого, и от усталости хромая больше обыкновенного, он заковылял к ее машине. Она обежала его и открыла ему дверь.

Он зарычал сквозь стиснутые зубы.

– Я не инвалид и не ветеран Первой мировой, – процедил он. Проклятые зубы все никак не разжимались. – Не надо так уж подчеркивать мою… неполноценность.

– Я не подчеркиваю, – забормотала она в испуге.

Кажется, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не пристегнуть его ремнем, как младенца. Она даже руку протянула и, опомнившись, стала делать этой рукой какие-то странные пассы возле его носа. Добравшись таким образом до приемника, она нажала кнопку. Приемник бодро запел.

– Мне на Речной вокзал, – проинформировал ее Батурин, кое-как вытянул ногу и закрыл глаза. – Выезжайте на Ленинградское шоссе.

Аллочка нажала на газ, и низкий «би эм дабл'ю», как выражались продвинутые клерки у них в редакции, стал выбираться на Маросейку.

– Ты так долго меня караулила? – спросил он, не открывая глаз, позабыв, что они на «вы». – Всех отпустили три часа назад!

– Я очень боялась, что ты с этими уедешь. Со своими друзьями, – быстро ответила она.

Батурин посмотрел на нее.

Она не только боялась. Она загадала.

Если уедет, значит, все. Конец. Ничего и никогда у них не выйдет.

Если не уедет, они будут жить долго и счастливо, и умрут в один день, и она будет любить его так, как мать всю жизнь любит отца, и они заведут собаку, и мальчика назовут Алешей, а девочку Катей, а если второй тоже мальчик, то…

– Я тебе не нужен, – сказал Батурин с нажимом и опять закрыл глаза, – ты все придумала, еще когда я… разговаривал с тобой в коридоре. В первый раз, а эта дура нас подслушивала из телефонной будки. Как ее? Зинуша?

– Верочка, – поправила она.

– Вот именно."

"Он все-таки должен сказать «нет». Ну вот хоть сейчас. Хоть как-нибудь. Он должен сказать, а она должна понять и… освободить его. Он тоже сделан не из железа, и неизвестно, насколько в нем хватит унылого, тягостного инвалидного благородства.

– Ты кто? – вдруг спросила Аллочка. – Ты кто, Батурин?

Он не стал делать вид, что не понял.

– Спецназ. После армии закончил училище, служил в… разных местах. Ранили, я ушел.

– Сразу… к нам?

– К вам, – передразнил Батурин.