Конец смены

— Тебе за глупые шутки не платят!

— Хорошо. Без шуток.

— Мы движемся дальше.

— Мы продвинемся, когда я получу остаток своих денег!

— Вечером получишь, а сейчас надо немедленно приступить к делу.

— Короче, ясно, — говорит ФЛ. — В следующий раз поручай что-то сложнее.

Следующего раза не будет, думает Z-Мальчик.

— Смотри мне, не пересри все.

— Не пересру. Но пока капусты не увижу, работать не стану.

Z-Мальчик обрывает связь, кладет телефон в карман и выходит из палаты Брейди. Снова проходит пост дежурной сестры Рейнер, которая до сих пор погружена в экран компьютера.

Оставляет свою тележку в нише, где стоит автомат с едой, и переходит в галерею. Теперь он идет бодро, пружинисто, как значительно более молодой человек.

Через час или два сестра Рейнер и другие медсестры найдут Брейди Хартсфилда полулежащим в кресле и на полу, а под ним будет лежать «Заппит». Особо волноваться не будут: пациент проваливался в полностью бессознательное состояние уже много раз и всегда из него выходил.

Доктор Бэбино говорит, что это часть перезагрузки, что каждый раз, когда Хартсфилд возвращается в сознание, он просыпается несколько здоровее, чем был.

Нашему мальчику становится лучше, говорит Бэбино. Если на него посмотреть, вы не поверите, но нашему мальчику действительно становится лучше.

Да ты и половины не понимаешь, думает тот разум, который сейчас находится в теле Эла. Да ты, на хуй, и половины не понимаешь, что происходит. Но ты начинаешь понимать, Доктор Би? Да или нет?

Лучше позже, чем никогда.

— Тот, кто кричал на меня на улице, неправильно говорил, — рассказывает Барбара.

 — Я ему поверила, потому что мне голос сказал поверить ему, но он был неправ.

Холли хочет знать о том голосе в игре, но Барбара, может, еще не готова о нем говорить. И женщина спрашивает ее, что это был за человек и что он кричал.

— Он обозвал меня «черноватой» — как в том шоу по телевизору. По телеку это смешно, а на улице оскорбительно. Это…

— Я видела это шоу и знаю, как некоторые люди это слово употребляют.

— Но я не черноватая. И ни о ком из тех, у кого темный цвет кожи, так нельзя говорить.

Ну, правда, ведь? Даже если они живут в красивом доме на красивой улице, например на Тиберри-лейн. Мы — черные, мы все время именно такие. Вы разве не понимаете, что я знаю, как на меня в школе смотрят и что говорят?

— Ну, конечно, все понимаю, — говорит Холли, на которую все время как-нибудь смотрели и что-то говорили; в школе ее дразнили «лепе-лепе».

— Учителя все говорят о гендерном равенстве, о расовом равенстве. У них с этим строго, без шуток — по крайней мере, у большинства точно.