Москвичи и черкесы

Этого рода человек предпочитает понтировать; вы никогда не заметите в его телодвижениях признака гнева или досады, но всматривайтесь, и вы увидите, как на лице его попеременно бледность сменяет румянец, а румянец бледность, как черты вытягиваются, глаза расширяются, взор приковывается к картам, падающим направо и налево, губы рдеют и дрожат, чубук остается забытым во рту, волосы от напряженного внимания становятся дыбом; он едва переводит дух; в нем происходит борьба нетерпения с желанием продлить роковую минуту. Карта падает налево – его состояние удвоено: он обладает сокровищами! Карта ложится направо – и он теряет все состояние; должен жить в лишениях, нужде – словом, упасть в преисподнюю! В воображении своем он перебирает прошедшее и сравнивает его с будущим. Но, господа строгие судьи, не говорите о нем с таким презрением: это невольный раб страсти всепоглощающей!

Из числа господ, собравшихся у Николаши, двое были игроки записные, художники в своем ремесле, несколько раз проигрывавшие все состояние и возвращавшие его с лихвою. Один принадлежал к расчетливым игрокам. Остальные два не отличались страстью к банку; но, проиграв в последнее время довольно много, хотели отыграться и, как водится, все более и более проигрывали. Николаше везло неимоверное счастие. В комнате было совершенно тихо; только по временам слышался голос банкомета, называвшего карту с прибавлением «убита!», затем бряцание червонцев, переходивших к нему.

Изредка возвышался голос понтера словами – «извольте посмотреть, дана!» и ответ – «вижу!». Тут опять бряцание червонцев. Изредка тот или другой игрок спрашивал у слуги сигару, – и ничего более, ни одного неприятного выражения.

Около полуночи послышались шаги и звук шпор, у дверей спрашивали:

– Николай Петрович здесь живет?

– Здесь. Его нет дома, – отвечал слуга.

– Врешь! – грубо возразил голос. – Проходя через галерею, я видел в окнах огни.

– Все равно, дома нет. Не приказано принимать.

– Как не приказано! – говорил голос, возвышаясь. – Он звал меня на вечер. – И шпоры послышались ближе.

– Не извольте входить, – возразил слуга, хватаясь за замок.

– Пошел прочь! – заревел голос. – Или я тебя побью! Разве не знаешь меня? Я Грушницкий. Ты не слыхал обо мне?.. А! Не слыхивал?

– Нет-с, не слыхивал, да и не видывал еще господ, которые бы подобно вам силились войти, когда их не пускают.

– О, этому я верю, – отвечал голос, смягчаясь. Другого Грушницкого не было, нет, и не будет! Да, брат!.. Поди-ка доложи, по крайней мере, барину, что я желаю его видеть.

Человек пошел. Николаша, поморщась, отвечал:

Адъютант вошел. Увидев золото и ассигнации, глаза его засверкали.