Москвичи и черкесы

Грушницкий присел опять к столу и, немного погодя, сказал:

– Сделай милость, Пустогородов, позволь поставить карту.

– Пожалуйста, позволь! Ну, что тебе стоит?

– Не могу с тобою играть, ты себя вести не умеешь. Видишь, как мы всю ночь сидим тихо, без шума, без бешенства!

– Право, более сердиться не стану. Позволь, сделай одолжение, только отыграть свои двадцать пять червонцев. Можно? Скажи, сделай милость!

– Отстань ради бога, Грушницкий! Не мешай нам.

– Ну, хорошо! Дометывай талию, а там, воля твоя, я поставлю.

Между тем адъютант начал про себя ставить карты из своей понтерной колоды… они выигрывали.

Талия сошла. Пустогородов позволил Грушницкому играть. Но тут встретилась новая беда: у него не было двадцати пяти червонцев. Он умолял, чтобы позволили ему поставить десять.

– Согласен, – отвечал Грушницкий и поставил.

Карта выиграла. Он усиливал куш и получил уже сто червонцев. Тут он поставил на нее двести червонцев и проиграл; однако ж вынес эту неудачу довольно благопристойно для человека сумасбродного и не знающего приличий, приобретаемых только в кругу хорошего общества: а в нем он никогда не бывал.

Грушницкий продолжал играть на последние десять червонцев, оставшихся у него в кошельке. Несколько карт сряду выиграли; вне себя от радости он опять поставил на пе двести червонцев и долго ждал; наконец желаемая карта легла налево.

– Пустогородов, давай деньги! – воскликнул он в восторге.

Но Николаша, вскрывая карту на стороне банкомета, хладнокровно отвечал:

– Плие!.. По нашему уговору, все равно, что убита! – и с этим словом взял деньги.

– Бездельник! Сущий бездельник! – воскликнул в бешенстве Грушницкий и пустил в Николашу колодою, которую держал в руке, потом ударил стулом о пол и разломал стул вдребезги. Все покинули игру. Николаша встал с места и, указывая на дверь, сказал:

– Господин Грушницкий, вот вам дорога! Извольте выйти вон, и чтобы ваша нога у меня никогда более не была.

– Да! Ты думаешь так дешево отделаться! – возразил адъютант, плача и смеясь от досады. – Обыграл меня бездельнически, оставил без копейки и еще выгоняет вон! Нет, брат, мы еще будем стреляться! Убьешь меня – слава богу! Не убьешь, – тогда меня возьмут под арест, осудят, разжалуют, но будут кормить. А теперь, кроме долгов, у меня ничего нет, не с чем выехать отсюда.

Александр, услышав шум, встал с постели и пришел к брату.

– Помилуй, Николаша! – сказал он, войдя, – что у тебя за шум? Ты забыл, что не один живешь в гостинице. Что за гадости!

– Что ж мне делать вот с этим?.. – отвечал Николаша, указывая на Грушницкого.

– Зачем же его приглашал?

– Я не приглашал этого нахала, он – сам насильно вошел.

– Так выпроводи его.

– Я просил его выйти; не хочет, все буянит.

– Так вели его вытолкать, пошли за дворником, за людьми.