Москвичи и черкесы

Капитан, пришедши в себя, хладнокровно прибавил:

– Я с вами стреляться не буду, чтобы не запятнать своей доброй славы; вы не стоите, чтобы я имел с вами дело!

– Помилуйте! В чем можете меня упрекать? Я такой же офицер, как и вы, принят везде, где и вы, никогда не воровал, подлостей не делал; какие же ваши преимущества?

– Вот они: целой жизнью испытаний я заслужил доброе имя, которым теперь пользуюсь; а вы молоды, офицером с недавнего времени, без заслуг, без правил, и к тому уже успели дать о себе самое невыгодное понятие обществу, где приняты лишь по эполетам, а более из уважения к вашему начальнику. Вы не делали низостей, говорите вы? Но прошу сказать мне, как назовете вы поступок свой, когда вы напали с оружием на человека безоружного? Поверьте, господин Грушницкий, жалко было бы то общество, в котором должны стоять на одной доске люди, заслужившие долголетнюю безукоризненную репутацию, с людьми без правил и нравственности, как вы. Излишне объяснять вам, что человеку почтенному, испытанному, унизительно выходить на поединок с ничтожным молокососом… это для вас непонятно? Брат мой и я, виноваты ли мы, что повстречались с вами? Подобных случаев в жизни много; следственно, гнусно то общество, которое вздумало бы осуждать брата и меня. Я знаю, вы теперь в затруднительном положении: редко найдется человек столько наглый, чтобы взять вашу сторону; но, Грушницкий, меня вы не можете обвинять ни в чем, пеняйте лишь на себя. Прощайте; да послужит вам этот урок на пользу!

Адъютант призадумался и вышел безмолвно.

Скоро все разошлись.

– Какой бездельник этот Грушницкий! – сказал Николаша брату, когда они остались вдвоем.

– Это просто человек без всякого воспитания, без нравственности, – отвечал Александр. – Он составил себе идеал каких-то бессмысленных правил, которым следует: потому-то он и корчит разврат воображения и необузданность страстей.

Рано на следующее утро Пустогородовы послали на станцию за лошадьми. Человек их возвратился с ответом, что не приказано давать им лошадей без разрешения коменданта. Братья остались, спокойно дожидаясь конца всего этого, Николаша между тем удивлялся, почему Александру вздумалось уверять полицмейстера ночью, что он занимает комнату, в которой они находились.

– Я это сделал, – отвечал Александр, – потому что предвидел неприятности и хотел тебя от них избавить. Меня здесь давно знают, следовательно, мне легче было оправдаться.

– Спасибо же тебе, Александр! – возразил Николаша, пожимая руку брата. – Надеюсь иметь случай отплатить тебе тем же.

– Не стоит благодарности; ты, верно, сделал бы то же самое на моем месте.

Слуга доложил об адъютанте Грушницком, который спрашивал Александра Петровича.

– Что ему нужно, спроси! – сказал капитан.