Не вычеркивай меня из списка…

Приближается, вглядывается… и бурно радуется, узнавая зятя.

– Если б я знала, что сегодня придёт Борис, – говорит, лукаво улыбаясь, – я бы стала блондинкой – от избытка чувств!

Сегодня она очень деятельная, говорливая, с выразительными быстрыми глазами. Ногти накрашены бордовым лаком – это уже старания чернокожей санитарки Вивиан. В свободную минуту та украшает своих престарелых «девочек», как идолов, чуть ли не фимиам воскуряя. Порой я застаю маму в каких-то странных ракушечных бусах явно эфиопского происхождения. И, пробегая мимо, Вивиан спрашивает, сияя белоснежными зубами: «Ну, как Рыта? Красыва?» – надо отметить, все санитарки знают немало русских слов и фраз, причём не только функциональных.

Мы выходим на террасу, торжественно усаживаем маму в ротанговое кресло, садимся рядом. Тут жарковато, я даже нахлобучиваю свою соломенную шляпу, но мама явно наслаждается теплом.

– Тебе не кажется, что у меня поредели волосы? – спрашивает она. «Отличный уместный вопрос, – вполголоса замечаю я мужу. – Разве не могла бы любая нормальная мать задать его дочери?», на что мой муж, тоже вполголоса, вставляет: «…нормальной дочери…»

– Нет, мамуля, волосы прекрасны. Только мы их перестали красить, и они у тебя теперь белоснежные.

Это сегодня главная тема дня: блондинки. Может, приходил кто-то из дам, кто произвёл на маму неизгладимое впечатление.

Я ей оживлённо рассказываю (здесь я почему-то всегда слишком оживлённо болтаю), что у нас одновременно болеют гриппом и Ева, и Дима, а я курсирую между ними, развожу лекарства и продукты.

– Зачем же ты притащилась, могла бы просто позвонить, – говорит она, и я опять радуюсь совершенно обычной её реплике.

– Но я хотела тебя повидать.

– И что, я тебя не разочаровываю?

По-моему, она расцветает… Ещё каких-нибудь лет десять, и вновь сможет давать уроки. Тем более что, обводя рукой компанию старых маразматиков, греющихся на солнышке, добавляет:

– Ну что, ученики мои пока не разбегаются?»

Проникнуть бы хоть на минуту, заглянуть в тот мир, где обитает нынешняя мама, понять бы, почему некие предметы и темы, к которым она всю жизнь была равнодушна, сейчас занимают её настолько сильно, что она снова и снова перебирает их, примеривая ко всем, кого ей удаётся вспомнить. А круг этот неумолимо сужается. Лица моих внука и внучки, её правнуков, можно ей демонстрировать в телефоне каждые десять минут, и это будет увлекательной новостью. Она знает, что я её дочь; где-то в покосившейся подсобке памяти обитает младшая моя сестра Вера, но неумолимое течение болезни относит и её образ всё дальше – в необозримый океан туманного неведения.