Не вычеркивай меня из списка…

Она здорова, очень активна, требует ежеминутного внимания, ни черта не помнит, я выползаю от неё не человеком, а каким-то земляным червяком, мысленно повторяя молитву – чтобы не дал, Господи, дожить мне до такого.

Вот уже две недели её сильно занимают чьи-то (возможно, подсмотренные, услышанные?) интимные семейные потрясения, и она проецирует эти сюжеты на знакомых персонажей. Сегодня встретила меня в состоянии взволнованного оживления:

– Скажи мне, – вместо приветствия властно спрашивает она, – Вера наконец беременна?

Прекрасно уже то, что она без усилия вспомнила имя своей отсутствующей младшей дочери, напоминаю я себе.

– Мама, а ты понимаешь, сколько Вере лет? Вот тебе сколько, ты знаешь?

– Конечно, знаю, – это слегка презрительно. Она вообще сейчас относится ко мне немного свысока, похоже, я – отстающая ученица. – Мне сорок лет!

– Нет, мамуля, бери выше. Мы недавно отметили твои девяносто пять!

Изумление на лице, несколько театральное, преувеличенное:

– Может, может. А мне, как ты думаешь, – сколько?

– Тебе? – окидывает меня критическим взором. – Лет восемьдесят пять…

– Пока ещё нет, но недалёк тот час. Вера тоже дама в возрасте, и у неё есть взрослый сын, Боря, твой внук Борис Златопольский, вполне серьёзный парень. Его девушку зовут – знаешь как? Саския.

Она задумчиво смотрит на меня, пытаясь произвести в уме какие-то действия, таинственные для меня передвижения фигур на шахматной доске её истёртой до дыр логики. Наконец выдаёт гениальную фразу:

– А сама она уже выучила своё имя?

(В этот момент перед моими глазами возникает картина, вернее, репродукция, прикнопленная к стене в мастерской отца: Рембрандт, «Автопортрет с Саскией на коленях» – любимая его картина, любимая моя картина, рассмотренная в часы позирования до нерушимого отпечатка в мозгу, когда, одуревая от неподвижности, я сидела на табурете, вперив взгляд в коричневато-золотистый квадрат репродукции на стене. Сколько лет она там висела – двадцать, тридцать?)

Разумеется, произнесённые и услышанные фразы улетучиваются из маминой головы мгновенно, как пар, но на микроскопическом отрезке времени её память ещё сохраняет бледные отпечатки произнесённых мною слов.

Приносят обед, и мама, прикрывая салфеткой тарелку с котлетами и рисом, торжественно заявляет:

– А это ты понесёшь нашему Бореньке.

– Кого ты имеешь в виду?

– …моего внука Борю.

– Мама, Боря живёт в Швейцарии. Он вице-президент какой-то крупной корпорации, и, думаю, с котлетами у него полный порядок.

Она кладёт вилку на скатерть, всплескивает руками, лицо вытягивается, глаза вытаращиваются:

– Ты шутишь?! Боря?!

Сидеть там можно только минут сорок.