Не вычеркивай меня из списка…

 – Если я заиграю на скрипке… мне жалко это государство! – И без малейшего перехода: – А как твой супруг, он ещё в наличии?

– Мам, мой супруг – Боря, ты его прекрасно знаешь, он у тебя здесь бывает.

– Да, я просто хотела знать – какие у вас отношения, приличные?

– Ну, мы прожили 35 лет и пока друг друга не убили.

Она поворачивается к старухам.

– Вы поняли, девочки? – восклицает игриво. – Они прожили тридцать пять лет только потому, что тёща жила отдельно!

Старухи, понятно, не реагируют на слова, но звук голоса их завораживает, даже тех, чей родной язык – иврит, хотя таких немного. Мамин голос и учеников завораживал. Независимо от смысла фразы, который ныне всё труднее уловить, интонацию речи мама распределяет как профессиональная актриса, всегда эффектно завершая период.

– Ты знаешь, что через пять лет тебе стукнет СТО годков?! – с улыбкой спрашиваю я.

Она изумляется, откидывается к спинке кресла, глаза горят:

– Девочки! Приготовьтесь! Я вам устрою!

Да, вечер сегодня приятный, оживлённый, мама в хорошем настроении, кокетничает и ежеминутно напрашивается на комплименты. Когда она в таком ударе, я тоже приободряюсь и шучу, подыгрываю ей в её полубезумных репризах. Не то что примериваю на себя участь одной из здешних пациенток, упаси боже, просто на минуту-другую вхожу в роль. Я ведь тоже до известной степени актриса.

Компании, или «столы», тут подбирают не только женские или мужские, не только «местные» или «русские» для удобства общения тех, кто способен ещё общаться, но и – если это пациенты с сохранными функциями – по интересам.

Когда разносят обед и перед каждым ставят его тарелку, один из мужчин пробует еду и одобрительно замечает:

– Толя! – воскликнул медбрат. – Анатолий, зачем ты забрал у Алекса котлету?!

Собравшись домой, я прошла к лифту мимо их стола. Склонилась к его плечу, негромко спросила:

– Вы сидели на ударных?

Он молча, непонимающе уставился на меня и следил за мной оторопелым взглядом до самого лифта…»

«…Маме подобрали хороший комплекс лекарств, чаще всего я застаю её в благорасположении к миру и людям. И всё же болезнь, как ржавчина, изъедает сознание, пожирая всё больше клеток мозга, поражая память и личность. Любая, самая простенькая информация сейчас напоминает невидимые чернила: она испаряется, высыхая мгновенно.

Вчера прихожу к маме, целую её, глажу по мягким седым волосам… Как они истончились…

Она смотрит на меня недоумённо.

– Мамуль, ты что, не узнала меня?

– Нет, я знаю… знаю, что ты… – медленно, на ощупь пробирается к ответу, как ученик у доски, что не учил урока и пытается угадать правильный ответ по шевелению губ отличницы на первой парте. – Знаю, что ты – самый близкий мне человек.

– Конечно! – растроганно подхватываю.