Осколки разбитых иллюзий (СИ)

Дядя, как и присуще мужчинам из рода Низами, обладает властной аурой. Его уважаешь и опасаешься на инстинктивном уровне.

— Давайте, ребята, присаживайтесь, — говорит дядя, зашедшим за мной в дом Демиру, Левону и Адэму.

Я стою, вцепившись пальцами в деревянную спинку стула. Присутствие Адэма уничтожает мои нервные клетки так, что я слышу их потрескивание.

— А ты, дочка, иди, помоги бабушке. Принеси нам чай, — обращается он ко мне.

Я киваю и быстро скрываюсь в соседней комнате, оборудованной под кухню. Вижу бабушку, открыв сундук, она что-то ищет в нём.

— Дядя там чай просит, — говорю на автомате.

— Да-да, уже заварила. Давай, наливай по стаканам. Справишься?

— Должна, — буркаю я.

Начинаю разливать по хрустальным стаканам чай. Обратив слух, прислушиваюсь к разговору в соседней комнате. Дядя расспрашивает братьев об их семьях, они поочередно отвечают ему. По тону их голосов и интонации, мои убеждения, что они напряжены и чем-то озабочены, только усиливаются.

— А теперь, нарежь лимон, — командует бабушка, как только я заканчиваю с чаем.

Я беру в руки нож, кладу лимон на доску и сосредоточено начинаю нарезать ровные кружочки.

Бабушка в это время раскладывает сладости по тарелкам, достает из верхнего шкафа конфетницу. Я же в очередной раз удивляюсь энергичности своей Нани. Будучи в таком возрасте, она одна управляется с большим хозяйством и домом. Как-то я спросила её, почему она не переехала к отцу, ведь там бы ей было комфортнее жить. От чего она осталась в этой деревушке и возится с курами этими, скотиной. Ведь нет необходимости — папа финансово никогда не обделял её.

«Я родилась тут, прожила жизнь. Нигде мне не хорошо, как дома.» — ответила она тогда.

Как только заканчиваю с нарезкой, она суёт мне в руки поднос с чаем и велит нести в комнату. Я молча повинуюсь, хоть и чувствую, как нервно дрожат мои руки.

Оказавшись вновь в гостиной, разношу каждому чай, но стакан с блюдцем для Адэма передаю через Демира. Всё ещё избегаю смотреть на Берка. Собираюсь вернуться назад к бабушке, но дядя останавливает меня:

— Погоди, присядь, — указывая тростью на свободный стул, велит он.

Я нервно сажусь на стул. От напряжения начинает ныть позвоночник. Нутром чувствую, что сейчас последует что-то явно нехорошее.

Воцаряется тишина, слышен только треск дров в печи и кудахтанье курицы где-то во дворе.

— Незадолго до смерти Мураза, мы говорили с ним, — словно уходя в воспоминания, начинает дядя. — Он был очень бодр и счастлив. Сообщил, что скоро состоится свадьба дочери. Уверял, что отдаёт её в надёжные руки.

Дядя делает паузу, уходит в свои мысли, затем переводит взгляд на Адэма.

— Сынок, Адэм, он ценил тебя, как сына. Не будь это так, не доверил бы тебе дочь.

Его слова оглушают меня, словно хлопок взорвавшейся взрывчатки.