Оттенки страсти

Что она хотела сказать ему?

– Да, это моя вина! Только моя! – распалялся между тем Питер все более и более. – Я должен был обращаться с тобой, как с самой обычной женщиной. Моей женщиной. Это я должен был научить тебя страсти, обучить всем тонкостям любви. Но у тебя, на мое несчастье, нашлись другие учителя. Ах я, слепец! Я продолжал носиться с тобой, как с неземным созданием, снизошедшим до любви к простому смертному. Неземное создание! О, я прекрасно знаю, каким приемам может обучить мой братец! Наверное, он учил тебя так!

Питер грубо притянул Мону к себе.

В своем черном траурном платье, бледная, испуганная, с глазами, полными слез, она показалась ему в этот момент такой хрупкой, такой невинной. Почти ребенок, мелькнуло у него, и в ту же минуту он представил себе ухмыляющуюся физиономию своего красавца брата. Чувствуя, что теряет над собой контроль, он принялся целовать жену с грубой, необузданной страстью. Он впивался в нее с такой силой, что она застонала от боли. Но странно, среди этой боли, страха, отчаяния Мона вдруг почувствовала уже знакомую ей пульсацию всего тела, инстинктивно откликнувшегося на этот страстный призыв мужской плоти. Старое как мир, примитивное женское желание видеть рядом с собой сильного мужчину, охотно подчиняясь и уступая его грубой силе.

Однако Мона не успела даже толком понять, что произошло. Потому что Питер вдруг грубо выругался и с силой отшвырнул ее от себя. Она упала на диван ничком, с трудом приподнялась, пытаясь обрести равновесие, помогая себе непослушными руками.

Но Питер уже не видел этого. Он стремительно вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Не может быть, с тупой обреченностью продолжала думать Мона.

Этого не может быть. Это сон! Сейчас он вернется к ней! И все будет как раньше. У нее вдруг перед глазами поплыли разноцветные круги, и в ту же минуту все завертелось и понеслось куда-то, и она рухнула на пол без чувств.

Отчаяние Питера было столь велико, что порой ему даже стало казаться, что он сходит с ума. Ему мерещились чужие голоса, издевательские смешки, обидные шутки, несправедливые обвинения. От них никуда нельзя было спрятаться, они преследовали его повсюду, не давая его истерзанной душе покоя ни днем, ни ночью.

Ему хотелось тишины и одиночества, а голоса вопили, кричали, орали вокруг него, словно целая сотня оглушительных джаз-оркестров. Такое состояние было для Питера абсолютно новым. Никогда ранее он не терзался муками ревности, не жаждал мщения, не испытывал болезненных уколов уязвленного самолюбия.

– Ах, боже мой! Боже мой! – то и дело срывалось с его уст горестное восклицание, он словно приходил в себя, и в ту же минуту голоса начинали звучать с новой силой.