Оттенки страсти

Нет, она категорически отказывается понимать этого человека!

Моне с ее четкими представлениями о том, что хорошо и что плохо, с отсутствием опыта в общении с подобными людьми было действительно трудно понять натуру Алека. Он напоминал ей дикую кошку, лениво играющую со своей жертвой, прежде чем ее съесть. Так и он – шутливо, но настойчиво – добивался того, что разрушал в очередном собеседнике очередное убеждение, оставляя в душе того пустое место. Точнее, выжженную землю. Алек, размышляла Мона, похож на капризного мальчишку, которому нравится ломать свои игрушки.

Только ломать и тут же отшвыривать прочь.

После ужина они все втроем уселись на террасе. На небе одна за другой вспыхивали первые звезды. Но вот постепенно весь небосвод разукрасился мерцающими точками и стал похож на драгоценную вышивку. Где-то вдалеке, в лесной чаще, глухо ухали филины, тонкими голосами повизгивали летучие мыши, стремительно проносясь мимо террасы, словно гонцы, торопящиеся вручить кому-то важную депешу. Мужчины молча попыхивали сигарами, Вогс нежился на коленях у любимой хозяйки. Неожиданно Алек поднялся со своего места, не говоря ни слова, прошел через балконную дверь и скрылся в гостиной.

А через некоторое время послышались звуки рояля. Алек играл ноктюрны Шопена. Удивительно, как гармонировала эта дивная музыка с великолепием окружающей ночи. Она пробуждала в душе волну каких-то смутных желаний и надежд, слишком неопределенных и расплывчатых, чтобы их можно было выразить словами, но таких сладостных, таких упоительных, как сама атмосфера, царящая вокруг.

Питер слушал Шопена и думал о Моне. Каждый звук, каждая музыкальная фраза рассказывали ему о Моне и только о ней, о ее красоте, такой же гармоничной и совершенной, как сама мелодия, о ее душе, такой же прозрачной и чистой, далекой от мирской суеты с ее мелкими хлопотами и заботами, как звучавший ноктюрн.

Мону же музыка уносила ввысь. Душа ее рвалась к небесам, жаждала чего-то неизведанного и невыразимо прекрасного.

Но не успели растаять в тишине последние такты ноктюрна, как Алек вдруг в своей обычной непредсказуемой манере переключился на другую пьесу. Он тронул клавиши, извлекая из них первые аккорды знаменитой «Пляски смерти» Ференца Листа.

Потрясающая музыка! Страшная агония тела в момент прощания с жизнью вдруг сменяется экзальтированным восторгом души, покидающей телесную оболочку и вырывающейся, наконец, на свободу. И последний такт: торжествующий вскрик в момент удовлетворения самого сокровенного желания. Мона почувствовала, как по ее спине пробежал озноб, и ей стало страшно. Она догадалась, что через музыку Алек настойчиво пытается что-то сказать ей, в чем-то убедить и даже сломить ее.