Подвигъ

Теперь же, глядя, какъ Юрій Тимофеевичъ открываетъ черный, изъ двухъ частей, футляръ и нацѣпляетъ для чтенія очки, — очень почему-то простые очки, въ металлической оправѣ, какіе подстать было бы носить пожилому рабочему, мастеру со складнымъ аршиномъ въ карманѣ, — Мартынъ чувствовалъ, что Грузиновъ другимъ и не могъ быть. Его простоватость, даже нѣкоторая рыхлость, старомодная изысканность въ платьѣ (фланелевый жилетъ въ полоску), его шутки, его обстоятельность, — все это было прочной оболочкой, кокономъ, который Мартынъ никакъ не могъ разорвать. Однако самый фактъ, что встрѣтился онъ съ нимъ почти наканунѣ экспедиціи, казался Мартыну залогомъ успѣха. Это тѣмъ болѣе было удачно, что, вернись Мартынъ въ Швейцарію на мѣсяцъ позже, онъ бы Грузинова не засталъ: Грузиновъ былъ бы уже въ Бессарабіи.

Прогулки. До водопада, до Сенъ-Клера, до пещеры, гдѣ нѣкогда жилъ отшельникъ. И обратно. Сентябрь былъ жаркій, погожій. — Утромъ, бывало, мороситъ, а уже къ полудню весь міръ нѣжно вспыхиваетъ на солнцѣ, блестятъ стволы деревьевъ, горятъ синія лужи на дорогѣ, и горы, разогрѣвшись, освобождаются отъ туманнаго облаченія. Впереди — Софья Дмитріевна и Валентина Львовна, сзади — Грузиновъ и Мартынъ. Грузиновъ шагалъ съ удовольствіемъ, крѣпко опираясь на самодѣльную трость, и не любилъ, когда останавливались, чтобы поглазѣть на видъ: онъ говорилъ, что это портитъ ритмъ прогулки. Разъ съ какой-то фермы метнулась овчарка и стала посреди дороги, урча. Валентина Львовна сказала: «ой, я боюсь», — зашла за спину мужа, а Мартынъ взялъ палку изъ руки матери, которая, обращаясь къ собакѣ, издавала тотъ звукъ, какимъ у насъ подгоняютъ лошадей. Одинъ Грузиновъ поступилъ правильно: онъ сдѣлалъ видъ, что поднимаетъ съ земли камень, и собака сразу отскочила. Пустякъ, конечно, — но Мартынъ любилъ такіе пустяки. Въ другой разъ, видя, что Мартыну трудно итти безъ трости по очень крутой тропинкѣ, Грузиновъ извлекъ изъ кармана финскій ножъ, выбралъ деревцо и, молча, очень точными ударами ножа, смастерилъ ему палку, гладкую, бѣлую, еще живую, еще свѣжую на ощупь. Тоже пустякъ, — но эта палка почему-то пахла Россіей. Софья Дмитріевна находила Грузинова милѣйшимъ и какъ-то за завтракомъ сказала мужу, что онъ непремѣнно долженъ поближе съ нимъ познакомиться, что о немъ уже сложились легенды. «Не спорю, не спорю, — отвѣтилъ дядя Генрихъ, поливая салатъ уксусомъ, — но вѣдь это авантюристъ, человѣкъ несовсѣмъ нашего общества, впрочемъ, если хочешь, зови». Мартынъ пожалѣлъ, что не услышитъ, какъ Юрій Тимофеевичъ разговорится съ дядей Генрихомъ, — о деспотизмѣ машинъ, о вещественности нашего вѣка. Послѣ завтрака Мартынъ послѣдовалъ за дядей въ кабинетъ и сказалъ: «Я во вторникъ ѣду въ Берлинъ. Мнѣ нужно съ тобой поговорить».