Поле сражения

 – Вот не хотела капли дать, так выпросил! Я же хозяйского никогда крошки не взяла! Этот леший попутал. Да чтоб я…

– Полно, Мотя. Я теперь вам не хозяин.

– Как так, – вскинулась Матрёна, – кого такое говорите, барин?

– Вы теперь сами себе хозяева. На меня не оглядывайтесь, живите, как хочется. Здесь, в доме, ревком разместится.

– Осип, наверное, останется сторожем, как раньше уже был. А вы можете переходить в нашу старую избу. Возьмите всё, что надо, и живите.

Мотя долго смотрела на него, соображала что к чему.

– Дак чё, углы я тамыка грызть буду? – вдруг обиделась она.

В коровьих глазах её накопилось, не проливаясь, по чашке слез, раскрытые губы дрожали.

– А, – махнул рукой Осип. – Дают те избу, спасибо скажи. Проживёшь. – Он потянулся было к бутылке, но Мотря перехватила её раньше.

– Хватит! И так из-за тебя всё. Да-ай, да-ай! А теперя меня из-за этой бутылки гонют!

Александр Дмитриевич невесело усмехнулся, но ничего объяснять не стал.

– Пойду к себе, отдохну немного, – сказал он Мотре. – Если засплю, через полтора часа разбудите.

– Только я уж с вами буду, Александр Митрич, и постираю, и приготовлю.

Когда ни приедете домой. А может, и опеть все переменится…

В кабинете было чисто и тепло. Мотря, видно, убиралась здесь особенно тщательно. Оставленная им в спешке на столе бумага сложена в аккуратную стопочку, карандаши лежали протертые, и возле начатой коробки папирос ни крошки табаку. Книги на полках. Он потрогал их, но ни одной не снял. На кресле висел халат, рядом стояли мягкие туфли. Он распоясался, стянул с ног бурки и прилёг на диван. Вспомнились ему Катя, отец, грустная мать – всё недосуг было подумать о них.

Вообразил себе предстоящий трудный разговор с ними и вдруг разом заснул посредине мысли. Ему снились путаные цветные сны, от которых хотелось, но никак нельзя было избавиться, и когда он проснулся, то подумал, что спал очень долго, и от этого слегка болела голова. С усилием поднялся, долго плескался под умывальником, фыркая и разбрызгивая воду, подбривал бороду, чистился, решительно отгоняя всякие мысли, не касающиеся предстоящего военного совета, на который созвал командиров подчиненных ему партизанских отрядов, чтобы выработать программу дальнейших действий.

В ревком он пришёл за четверть часа до назначенного времени. Все, видимо, уже были в сборе. У коновязи и просто у штакетника топтались десятки засёдланных лошадей, роняя на снег из подвязанных торб золотые зернинки овса. На крыльце толпились ординарцы и вестовые, шустрые, разбитные малые, знающие цену себе и своим командирам. Машарин поздоровался с ними, вскинув к шапке руку без перчатки и, не заметив их небрежных ответов, прошёл в кабинет, который числился за ним, как за предревкома.